— Спасибо, что оставил нас без моря, к которому мы полгода готовились (часть 2)
— Спасибо, что оставил нас без моря, к которому мы полгода готовились (часть 2) С ребёнком ей много помогали родители. Они часто гостили у дочери и зятя, и Глеб был только рад. Как врач он понимал, что после родов женщине нужно не только молоко и сон, но и простой разговор со взрослыми людьми, иначе стены квартиры начинают давить. Присутствие её матери и отца пришлось как раз вовремя. Прошло несколько лет. Степан уже ходил в сад и читал по слогам, удивляя взрослых своей собранностью, а в семье появилась дочь — Софья. Имя Глеб выбрал не из журнала и не с потолка: когда-то, ещё на практике, он вслух сказал, что ему нравится именно оно, и потом сдержал это слово, сам уже не отделяя дочь от той далёкой минуты. Глеб чувствовал себя человеком, у которого в руках сразу всё: сын, дочь, любимая жена, работа, которую он не променял бы ни на какую другую. Юлии пришлось уйти с работы, потому что один ребёнок — это одно устройство дня, а двое — уже другая жизнь, в которой бухгалтерия не умещается. Как назло, её родителям пришлось переехать в другой регион, и той помощи, какая была со Степаном, больше не осталось. Работа Глеба при этом никуда не делась. Он по-прежнему задерживался до утра, срывался ночью на срочные операции и продолжал спасать чужих детей так же, как спасал прежде. Только вымотанную уходом за двумя малышами Юлию эта увлечённость уже не грела. Она устала. Просто устала. Сначала Юлия намекала осторожно: вечеров дома стало мало, детям нужен отец не только в виде редкого гостя с подарками. Потом намёки кончились, и пошли уже прямые требования, крик, упрёки, от которых в квартире делалось тесно. Глеб чувствовал себя человеком между двумя огнями. Жену и детей он любил и сам хотел бы сидеть с ними за ужином чаще, но пациенты не умели ждать удобного расписания, а ночью без него иной раз случалось то, чего уже не поправить. Объяснять жене он пытался честно. Юлия вроде бы всё понимала умом и всё равно не хотела так жить. Он двигал смены, отказывался от всего, что можно было отложить, и всё равно упирался в те же двадцать четыре часа, из которых сутки не собрать заново. — Я так больше не могу, — сказала она однажды утром, когда он вернулся под рассвет, а она уже успела отвезти детей в школу и они остались на кухне вдвоём. — Тебя дома почти нет. Мы разговариваем как соседи, которые случайно пользуются одной плитой. Чужие дети для тебя оказываются ближе своих, и мне тяжело это произносить, но я уже не в силах делать вид, что меня это устраивает. — Я же всегда таким был, Юль, — развёл он руками и сразу понял, как беспомощно это звучит. — Ты знала, на ком останавливаешься, ещё когда мы ходили по вечерним улицам после чужого дня рождения. Вина накрыла его целиком. Он видел себя плохим мужем и отцом, который пропускает школьные концерты и детский смех, и при этом не мог бросить стол, за которым чужое сердце ещё бьётся только потому, что он не ушёл домой вовремя. — Да, ты таким и был, — кивнула Юлия. — Видимо, изменилась я. Мне хочется чувствовать, что меня выбирают не после смены и не между двумя вызовами. Я тебя люблю, это не пустые слова, но для тебя я давно не на втором месте даже, а где-то далеко за очередью в отделении. Я себя так ощущаю уже несколько лет, и от этого я теряю себя. Тем более что в моей жизни появился человек. Глеб не сразу понял, что именно она сказала. Слова дошли с опозданием, как боль после удара. — Я пыталась этому противиться, — продолжила она, уже не пряча взгляд. — Мы случайно столкнулись у Ольги на даче. Ты помнишь тот выезд? Ты должен был ехать с нами и снова задержался на работе, а он там был. Я сразу сказала, что у меня муж и двое детей и что из этого ничего не выйдет. Он держался в стороне, мы просто говорили, сначала редко, потом чаще, и так шли годы. Мы решили быть вместе. Я ухожу, Глеб.