Его будто ударили мешком с песком. Он смотрел на жену и не узнавал собственную жизнь. К...
Его будто ударили мешком с песком. Он смотрел на жену и не узнавал собственную жизнь. Кризис он чувствовал, вину за график носил в себе постоянно, слышал, как она кричит про недостаток внимания, и всё равно надеялся, что это просто тяжёлый период, который сам рассосётся. В последнее время ссоры стихли, и он принял тишину за примирение, за то, что жена снова принимает его таким, какой он есть. Оказалось, тишина значила другое: ей стало всё равно, потому что рядом уже стоял кто-то иной. Юлия подала на развод и хотела уйти из квартиры с детьми к тому человеку, но Глеб опередил её: собрал вещи сам и уехал. Детям этот район был родным — школа, друзья, кружки, двор, — и ломать им ещё и стены поверх развода он не захотел. Купил небольшую квартиру рядом с больницей, чтобы не тратить на дорогу те часы, которых и так не хватало. С тех пор он жил один уже несколько лет: дети приезжали по договорённым неделям, а не «как получится», и свободное время вдруг потеряло прежнюю цену, потому что отдавать его каждый вечер было уже почти некому. Юлия вышла замуж. Через пару лет у них родилась общая дочь, и именно с этого момента Степан и Софья стали чаще ночевать у отца. До рождения младшей Юлия то и дело находила причины не отпускать их, а потом Степан, наблюдательный не по годам, спокойно объяснил, в чём дело: новый муж не хотел, чтобы в доме мелькал «чужой» отец, и мать ради мира уступала. Малышка всё сдвинула. Новым родителям стало не до контроля над старшими, а Степан и Софья, как выяснилось, давно хотели к отцу. Пока они были маленькими, слово матери оставалось для них законом, и желания своего они даже не успевали произнести вслух. С годами они с Глебом сошлись уже не как гость и хозяин, а как трое людей, которым легко молчать и легко говорить. С Юлией он научился переписываться без упрёков — школа, справки, кружки, кто забирает после репетиции, — и из этого общего дела сам собой сложился тон старых приятелей. Дети часто бывали в больнице. Степан впитал этот запах коридоров и эти чужие, очень взрослые разговоры так глубоко, что сам решил стать врачом. Софья пошла в мать: танцевала, пела, и Глеб, когда мог вырваться, сидел в зале школьных концертов и смотрел, как дочь держится на сцене. Иногда она устраивала короткие выступления и для маленьких пациентов, которым стены палаты давно заменили двор. В этом желании поднять чужому ребёнку настроение Глеб узнавал себя, и от этого узнавания в груди становилось тепло. Степану было уже пятнадцать, Сонечке одиннадцать. Они мыслили взрослее своих лет, и Глеб давно говорил с ними на равных. Впереди ждала общая новогодняя неделя, которую ждали все трое. Если отцу снова придётся бросить каток и ёлку ради ночной операции, они поймут: бывают в больнице, видят тех детей и знают цену его работе лучше, чем когда-то знала их мать. Обиды на Юлию он не держал. Её усталость и её выбор он принял. Бывшие супруги растили Степана и Софью уже из двух домов, и этого хватало, чтобы не воевать. Глеб завёл мотор и вдавил педаль. Уже темнело, пора было домой. Жилой комплекс стоял недалеко от больницы, но по дороге он всё же свернул в круглосуточный магазин, сам не понимая зачем: набрал продуктов и к чаю взял целую коробку пирожных, хотя жил один и сладкое не любил. Рука покупала к каникулам заранее, к тем дням, когда Степан и Софья снова заполнят кухню, и только поэтому коробка оказалась в пакете. Из магазина он вышел в настоящую темень. Мороз крепчал. В тёплом салоне стало легче, и он поехал дальше. У остановки напротив дома заметил то, что в такой час не должно было там быть. Улицы опустели, редкие прохожие почти бежали, автобусы дорабатывали последние круги, а на павильоне стояли две худенькие фигурки. Сначала ему показалось, что это двое детей. Он проехал, припарковался чуть в стороне, обернулся — и только тогда разобрал: женщина и девочка лет пяти, скорее всего мать и дочь. Женщина была такой молодой и тонкой, лет двадцати шести или чуть старше, что издали её легко было принять за подростку.