Белозёров оперирует до сих пор, хотя возраст давно дал бы ему право отойти. Они до сих ...
Белозёров оперирует до сих пор, хотя возраст давно дал бы ему право отойти. Они до сих пор переписываются, обмениваются случаями, иногда советуются, и Глеб до сих пор не может привыкнуть к мысли, что легендарному профессору время от времени бывает нужна помощь бывшего ученика. Получив диплом, Глеб вернулся в свой регион не из сентиментальности и не потому, что столица его чем-то обидела. Он слишком хорошо знал медицинскую статистику и понимал, что детский кардиохирург здесь нужен остро, почти штучно: таких специалистов в области почти не было. Предложения были и от государственных московских клиник, и от частных центров, где перспективному выпускнику обещали и деньги, и другое оборудование, но Глебу казалось, что своё место он найдёт только дома. В Москве опытных хирургов хватало, а местным детям ехать за помощью в столицу означало терять недели, которые при пороке сердца не всегда бывают. До сих пор он был уверен, что поступил тогда правильно. Сколько жизней удалось удержать именно здесь, в этой больнице, а не в чужом блестящем коридоре. Те дети живут, учатся, сами уже водят в сад своих малышей. Стоило представить, что в критический час его не оказалось бы в операционной, и мысль обрывалась сама: дальше думать не хотелось. Кроме того, именно в этом городе он встретил Юлию, которая позже родила ему Степана и Софью. Значит, возвращение оказалось не только профессиональным выбором, но и судьбой, которую уже не вернуть назад. А случилось это знакомство так, и память к тому вечеру возвращалась сама, будто от него зависело всё последующее. Знакомство вышло банальным до смешного. Их свели на дне рождения общего знакомого, причём Глеба, как выяснилось позже, звали туда затем, чтобы пристроить к другой девушке. Как она выглядела, он уже не помнил, а вот ощущение неловкости и принуждения осталось на годы: их открыто, почти без такта, сватали на глазах у всей кухни и всей гостиной, так что он малодушно сбежал на балкон. Там, облокотившись о холодные перила, стояла Юлия. Ей было скучно. Присутствующих она знала плохо и знакомиться вечером ни с кем не собиралась, потому что чувствовала себя на чужом празднике лишней. Из той квартиры они ушли вдвоём и пошли по вечерним улицам без цели и без спешки. Эта часть ночи стала для Глеба самым светлым куском жизни, какой он потом мерил все остальные. Юлия оказалась понимающей, прямой, начитанной и при этом умела смеяться так звонко и чисто, что он влюбился в этот смех в тот же вечер и дальше уже нарочно искал поводы его услышать. Она была младше на пару лет, работала бухгалтером в фирме по перетяжке мягкой мебели и когда-то хотела стать профессиональной танцовщицей, но не сложилось, и пришлось выбрать профессию универсальную и денежную. Работу свою она не любила. Тем сильнее её задевала и притягивала чужая увлечённость — та, с какой Глеб относился к своему делу. — Ты делаешь вещь, которую нельзя заменить отчётом и премией, — говорила она иногда, останавливаясь посреди тротуара, будто сама хотела это ещё раз услышать. — Тебе нет и тридцати, а без тебя отделение уже не мыслит сложный случай. Это не просто карьера, Глеб. Это будто ты стоишь между ребёнком и тем, чего нельзя допустить. Из её уст это звучало почти торжественно, а сам он себя выдающимся не считал. На счету были не только победы. Каждую неудачу он помнил отдельно, начиная с самой первой, которая до сих пор отзывалась тупой болью и определяла слишком многое в том, как он жил и как винил себя.