— Я просто не решилась одна с двумя маленькими детьми ехать в чужую страну, — сказала о...
— Я просто не решилась одна с двумя маленькими детьми ехать в чужую страну, — сказала она, не поднимая голоса. — Я же знала тебя лучше, чем ты сам себе признаёшься: ты бы не сел на завтрашний рейс, пока не убедился бы, что этому ребёнку больше ничего не угрожает. Ты бы дежурил у его палаты и забыл про наш отпуск. Правда ведь? Глеб кивнул молча. Юлия не ошибалась: он поступил бы именно так. — Спасибо, что оставил нас без моря, к которому мы полгода готовились, — бросила Юлия и ушла к раковине мыть кружки. Вина снова навалилась на него той же привычной тяжестью, какой наваливалась в последнее время почти после каждого разговора с женой. Когда-то Юлия полюбила его именно за это — за мастерство, за то, как он держится за пациентов, за то, что не умеет бросать начатое. Она сама твердила, что гордится мужем. Глеб так и не поймал момент, когда восхищение переломилось в претензию. Одно он знал точно: он никогда не притворялся перед ней другим человеком. Ещё в конфетно-букетную пору ставил работу первой, потому что детские жизни не умеют ждать удобного вечера, а некоторые сложные случаи в их области закрывал только он. И Юлии это сначала нравилось. Она слушала его рассказы об операциях с горящими глазами, задавала вопросы не из вежливости и радовалась каждой маленькой победе молодого кардиохирурга, будто это были и её победы тоже. — С таким опытом ты спокойно устроился бы в московскую клинику и получал бы совсем другие деньги, — говорила она иногда, облокачиваясь на спинку стула. — Там и условия другие, и очередь к тебе была бы из тех, кто платит, а не из тех, кто месяцами ждёт квоту. — Мог бы, наверное, — отвечал Глеб и только плечами двигал. — В Москве хороших специалистов хватает на три таких отделения, как наше. Здесь их почти нет, а дети болеют теми же пороками. Мне спокойнее знать, что я на своём месте, а не в чужом блестящем коридоре. — Ты такой необыкновенный, — шептала Юлия, обнимая его за шею. — Другие считают часы и ставки, а ты думаешь о том, кого сегодня некому будет спасти, если ты уедешь. Он таял от этих слов и всё равно не понимал восторга до конца: для него это была просто работа, сделанная насколько возможно хорошо, как делают своё дело многие на своих местах. Через полгода после знакомства они поженились, и Юлия переехала в квартиру, которую Глеб купил недавно. До этого он снимал жильё: сам был из небольшого областного посёлка, в город приехал работать, а учился и практиковался в столице. На практике его как перспективного студента определили в группу к профессору Белозёрову, и этот человек развернул и профессиональную жизнь Глеба, и само его отношение к чужой боли. Именно у Белозёрова он научился не отделять диагноз от человека. Именно глядя на его операции, понял, какая хрупкая штука человеческая жизнь и как много в ней зависит от того, кто стоит у стола. За годы Глеб видел разных врачей и очень разное отношение к пациентам, и рано сделал вывод, что это отношение не украшение характера, а часть результата. У одних выкарабкивались даже те, кого уже провожали взглядом, у других не держались и вполне перспективные. Белозёров видел в больных людей с биографией, страхами и странными привычками и к каждому подбирал свой ключ: с одним шутил, с другим говорил жёстко и прямо, третьего подталкивал надеждой, четвёртому раскладывал анализы до последней цифры, пятому, наоборот, оставлял несказанным то, что сейчас только раздавило бы. Глеб ловил каждое его слово и каждое движение у стола. Наставник был мастером и при этом оставался человеком, которому не всё равно, и Глеб хотел вырасти таким же. Для этого нужно было пахать. Он и пахал.