Проводив сына до ворот, Варвара Сергеевна вернулась в дом и, сама не зная зачем, прошла...
Проводив сына до ворот, Варвара Сергеевна вернулась в дом и, сама не зная зачем, прошла в кабинет мужа. Здесь каждый сантиметр пространства хранил память о нём: книги на полках, которые он так любил перечитывать, письменный стол с его блокнотами и ручками. На столе, словно нарочно оставленный для неё, лежал ежедневник в дорогом кожаном переплёте ручной работы — её подарок на пятидесятилетие Михаила. Он так и не смог привыкнуть к современным технологиям и все важные записи, как и прежде, вносил на бумагу, считая это более надёжным и душевным. — Рукописи не горят, как любил говорить наш классик, — всегда смеясь, отвечал он Алексею, когда тот подтрунивал над старомодными привычками отца. Вспоминая их добрые споры, Варвара невольно улыбнулась, и на миг ей показалось, что Михаил сейчас войдёт в комнату. Она сняла с кресла мягкий кашемировый жакет Михаила и, закрыв глаза, поднесла его к лицу. Мягкая, чуть ворсистая ткань до сих пор хранила едва уловимый, горьковатый запах его одеколона, с нотками сандала и чего-то ещё, такого родного, что сжимало сердце. За окном, в такт её настроению, начинал накрапывать мелкий, пронизывающий дождь — один из тех, какими часто встречает нас позднее лето. «Миша просто обожал такую погоду, — подумала она, вдруг осознав, что уже который раз за последние дни начинает мысленный разговор с ним. — Он часто говорил, что она как будто успокаивает душу, смывает лишнее. Надо действительно учиться жить без него». И, словно проверяя саму себя на прочность, Варвара Сергеевна тихо повторила про себя слова, сказанные ею сыну. Они звучали правильно, уместно, по-учительски убедительно, но на душе почему-то всё равно было пусто и холодно. В памяти, одна за другой, всплывали картины последнего Нового года, который они встречали вдвоём. Слишком тяжёлым для них было известие о болезни мужа, и они решили провести праздник в тишине, наедине друг с другом, скрывая от всех нараставший страх. За неделю до праздника Михаил вернулся из рейса, и Варвара сразу же поняла, что произошло что-то ужасное. На его лице была привычная, но какая-то растерянная улыбка, а в глазах, помимо любви к ней, читались глубокая боль и тревога, которые он не мог скрыть. Она не стала торопить его с объяснениями, зная по опыту, что лучше дать ему время собраться с мыслями и самому рассказать о своей проблеме. Её насторожило другое: за обедом он ел без всякого аппетита, будто через силу, лишь бы не обидеть её своим невниманием. А ведь раньше, истосковавшись по домашней еде, он первые дни просто жил на кухне, и она едва успевала готовить его любимые блюда. Теперь же тарелка с его любимым борщом остывала, а он сидел, уставясь в одну точку. Время от времени его сотрясал кашель — странный, надрывный, совсем не похожий на тот, что бывает при обычной простуде. За обедом Михаил, как всегда, пытался развлечь её забавными историями из плавания, но то и дело сбивался, терял нить рассказа, словно мысли его были заняты совершенно другим. — Варя, — наконец, поставив ложку и став абсолютно серьёзным, сказал он, глядя на неё усталыми глазами. — Я должен тебе признаться... Я болен. Вначале думал, что просто подхватил вирус. Петрович, наш судовой доктор, назначил мне обычное лечение, но улучшения не наступало. Мы тогда стояли в большом порту несколько дней, и он настоял на том, чтобы я прошёл полное обследование. Результаты... оказались неутешительными. Мне поставили диагноз — саркома лёгких. И это, Варя, Варварушка, на самом деле, не диагноз, а приговор. Я не хочу, чтобы ты жила в неведении. Давай подумаем, как нам лучше распорядиться оставшимся временем, как привести все дела в порядок, пока я ещё в состоянии рассуждать здраво.