В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее сказать, в широких полях, где зе... — 27 июля 2026 г. в 00:54:39.702
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее сказать, в широких полях, где земля чернозёмом дышит, а травы шелковые по колено встают, жил-был пахарь. И звали его Микула Селянинович. Слава о нём шла не как о богатыре боевом, а как о пахаре великом. Он не мечом махал, а сохой землю пахал. Силы в нём было неимоверной: за день он один мог распахать столько, сколько целая деревня не управится. И была у него лошадка — не скакун заморский, а смирная лошадка, ласковым словом да овсом пробавленная. Только силой та лошадка тоже от обычных отличалась: шаг у неё был такой, что борозда за ней в полсажени глубиной ложилась. И всё бы хорошо, да пришла на родную землю беда. Не враг с мечом, не засуха с безводьем, а тоска-истома злая. Стали поля родить хуже, хлеб колоситься низко, а трава не в рост, а по земле стелиться. Люди горевали, бояре головы ломали, знахари-колдуны бормотали — никто не мог помочь. Слух пошёл, будто Земля-матушка на что-то обиделась, а может, огонь подземный в ней погас, что силы ей даёт. Призадумался Микула Селянинович. Не мог он смотреть, как земля его родная хиреет. Кликнул он своих детей — а жил он с тремя сыновьями да с дочкой малой — и говорит: — Чует моё сердце, не простая это напасть. Не от дождя и не от ветра земля наша болеть стала. Должен я в путь пойти, до самого сердца земли добраться, узнать, откуда беда пришла, да силу ей вернуть. Вы же тут без меня хлеб сейте, да дом берегите, мать слушайтесь. Поклонились дети, благословила жена. Собрал Микула котомку с хлебом-солью, наточил соху свою до блеска лугового, взял молоток запасной для ковки — на всякий случай. Вышел он в поле широкое, поклонился на четыре стороны, да и зашагал на закат солнца, туда, где земля с небом встречалась, где, по преданию, истоки всех рек и сила земли хранилась. Долго ли, коротко ли шёл он, миновал леса дремучие, переплыл реки быстрые, обогнул болота зыбучие. Видит — стоит на пути его тёмный лес. Не простой лес, а Колдовской Бор. Стоит он стеной непроходимой, ветви деревьев сплелись так, что ни зверь не пройдёт, ни птица не пролетит. Из глубины его не вой, не крик, а какая-то тишина давящая слышится, и холод оттуда веет, будто из погреба глубокого. Присел Микула на камень. «Как же пройти? Ни топором не прорубить, ни силой не проломить. Чувствуется — не просто лес, а колдовство тут замешано, злая сила хранит проход». Вдруг слышит он — шорох. Из-под корней старой берёзы выкатывается клубочек. Не простой клубок — серый, мохнатый, будто из старой овечьей шерсти. Скакнул клубочек Микуле под ноги. — Здравствуй, Микула Селянинович, — говорит клубочек голосом тихим, скрипучим, словно старые половицы. — Не обессудь, что я тебя по имени называю. Повидал я тебя ещё с той поры, когда ты поле своё пахал, а я тебе под ноги попадался. Только ты меня тогда не замечал, а я всё видел. Знаю, куда ты путь держишь. До сердца земли дойти хочешь. А лес этот — страж. Не пускает он чёрствое сердце, злобу несущее. Тебя, пахаря, может и пропустит, коли ты добро в душе сохранил. Но на пути твоём будет три испытания. Не силой богатырской, а мудростью крестьянской пройти их надо. Я тебе дорогу укажу. Возьми меня с собой, я тебя выведу. Удивился Микула, но обрадовался такой подмоге. Поднял клубочек, положил за пазуху. Клубок тёплый оказался, как печка, и силы прибавилось, будто краюху хлеба съел. Кинул Микула клубочек на землю. Покатился тот перед ним, а следом за ним ветви расступаются, путь открывается. Дремучий бор расступался перед пахарем, будто вода перед носом корабля. Вошёл Микула в лес. Тьма там была непроглядная, даже звёзд не видно. Идёт он, а в ушах шёпот раздаётся, то ли ветер, то ли голоса. Долго ли шёл, коротко ли, вывел его клубочек на поляну.