А на поляне той стоит избушка на курьих ножках, только не вертится, а стоит, наклонивши... — 27 июля 2026 г. в 00:54:40.968
А на поляне той стоит избушка на курьих ножках, только не вертится, а стоит, наклонившись, будто спит. И не из брёвен она собрана, а из костей человеческих да черепов звериных. Из трубы дым клубится не чёрный, а сизый, и пахнет от него не дымом, а сырой землёй и мятой. Подошёл Микула ближе, говорит по обычаю: — Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом! Не век же тебе вековать, дай мне крышу над головой переночевать! Скрипнула избушка, закачалась, повернулась. Дверь распахнулась, а на пороге стоит старуха. Не Баба Яга, нет. Лицо у неё морщинистое, как старая кора, волосы седые в разные стороны торчат, а глаза — как два уголька, но светятся не злобой, а мудрой печалью. В руках она держала веретено и пряла нить не простую, а золотую. — Здравствуй, странник, — говорит старуха. — Давно я гостей не видывала. Вижу, не убивец ты и не разбойник, а пахарь. Зачем пожаловал в Запретный Лес? Аль жить надоело? Поклонился Микула ей в пояс: — Не жить мне надоело, матушка, а видеть, как земля родная умирает. Иду я сердце земли искать, силу её возродить. Лес меня не пускал, да клубочек-помощник путь указал. Позволь переночевать, отдохнуть, да на путь истинный наставить. Усмехнулась старуха, прищурилась: — Клубочек, говоришь? Знаю я его. Он от самой Земли-Матушки подарок. Он только тому даётся, кто землю любит не за то, что она даёт, а за то, что она — живая. Ну, заходи, Микула. Отдыхай. Только знай: первое испытание — у меня в гостях. Накормила старуха Микулу похлёбкой из горьких кореньев да квасом шипучим. А после говорит: — Завтра мой брат придёт. Брат мой — Великий Голод. Людям он горе несёт, поля сжигает, амбары пустошит. Ты с ним говорить будешь. Не победишь его в бою — не та твоя сила. Ты его словами одолей, да мудростью. Утром земля задрожала. Идёт к избушке великан. Не из плоти и крови, а будто из тени и пепла. Ростом выше самого высокого дуба, идёт сгорбленный, за ним трава вянет, следы чёрные остаются, смрад от него идёт. Глаза его — пустые ямы, в них — холод и тоска. Увидел Голод Микулу, засмеялся страшным скрипучим смехом: — Кто это решил мне перечить? Кто в лес мой забрёл? Думал, ты землю спасать идёшь? А я — её погибель! Я — голод, я — пустота. Я прихожу туда, где люди забыли, что они дети земли. Они плуг чертят, а семена в сухой песок бросают. В их сердцах — жадность, а не любовь к политой потом земле. Вот моя сила! Съешь меня или я съежу твои поля! Не испугался Микула. Поклонился он Голоду и говорит тихо, но твердо: — Не лги, великан! Не ты причина беды, а ты — следствие. Ты приходишь, когда землю не почитают. Но я тебя сейчас накормлю так, что ты уйдешь восвояси! Достал Микула из котомки краюху хлеба, что жена ему испекла. Хлеб тот ещё тёплым шёл и пах детством. Положил он хлеб на землю и говорит: — Ешь, Голод! Это не хлеб из золота, но в нём — труд мой и пот. В нём — зерно, выросшее из любви. Попробуй, сколько в тебе злобы, столько в нём добра. Кто тебя наестся этим хлебом, тот тебя не боится. Склонился Голод к хлебу. Только коснулся он хлеба своей тенью, как хлеб засветился ярким светом. Ушёл Голод в землю, как туман рассеялся, и оставил после себя не пепел, а мокрую землю, пригодную для пашни. Вышла старуха на порог, улыбнулась беззубым ртом: «Прошёл первое испытание, пахарь». И пошёл Микула дальше за клубочком. Долго ли, коротко ли, привёл его клубочек к глубокому оврагу. На дне оврага текла река, но не простая. Вода в ней была чёрная, как смоль, и текла она бесшумно, как масло. Над рекой туман клубился, а из тумана доносилась музыка — то тихая, то громкая, завлекающая. На берегу сидела девица в белом сарафане, с косой длинной, до самой земли. Она к себе манила, руками звала, а глаза у неё были пустыми и слепыми. — Иди ко мне, добрый молодец, — говорит она голосом сладким, как мёд.