В сорок два года! Вдова! Стыдоба-то какая! Мужика ее, Семёна, десять лет как на погосте...
В сорок два года! Вдова! Стыдоба-то какая! Мужика ее, Семёна, десять лет как на погосте схоронили, а она – на тебе, в подоле принесла. В сорок два года Марья Андреевна уже привыкла жить так, чтобы никому не мешать. Дом у нее стоял на краю деревни, у самой березовой гривы, скрипучий, но крепкий, с низким крыльцом и яблоней под окном. Соседи знали: Марья встает затемно, топит печь, корову Ночку доит молча, в магазин ходит по делу, лишнего слова не скажет. Десять лет прошло, как схоронили Семёна, ее мужа, и за это время деревня успела привыкнуть к одной простой мысли: Марья — вдова, значит, женщина уже не для радостей, а для терпения и работы. Но деревня не любит тишины. Там, где человек молчит, за него начинают говорить другие. Сначала заметили, что Марья стала выходить по вечерам к реке. Потом — что платок на ней сидит как-то иначе, мягче, свободнее. Потом в магазине Фекла, продавщица с длинным языком и зоркими глазами, сказала, будто между прочим: — Гляньте-ка, а Марья-то наша похорошела. В сорок два, глядишь, и влюбилась? Кто-то хихикнул, кто-то покачал головой, а через день новость уже бежала по деревне быстрее весенней воды: Марья, вдова, в ее годы, да еще беременная. Стыдоба-то какая! Сами не видели, но уверяли так уверенно, будто свечу держали над ее порогом. У колодца шептались, на лавочке у клуба переглядывались, а старухи у церкви и вовсе решили, что это знак. Одна говорила — распутство, другая — наказание, третья крестилась и шептала, что от старой вдовы добра не жди. Марья все слышала. Она не глухая была. Слышала, как замолкали при ее появлении, как смеялись уже не впрямую, а в спину. Слышала, как мальчишки, подражая взрослым, кричали ей вслед: «Тетя Марья, а кто папка-то?» И каждый раз ей хотелось остановиться, повернуться, закричать так, чтобы у всех в ушах зазвенело, но она только крепче сжимала корзину и шла дальше. Она никому не отвечала. И от этого слухи становились только злее. Сын Семёна, Павел, жил в райцентре и приезжал редко. Он был из тех людей, что стыдятся чужих сплетен сильнее, чем чужой беды. Когда Марья сказала ему по телефону, что хочет поговорить, он приехал тем же вечером. Высокий, плечистый, похожий на отца, но с материнскими глазами, он вошел в избу и сразу понял: что-то случилось. Марья сидела за столом, сложив руки на коленях. Лицо у нее было спокойное, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего Павел насторожился. — Мама, что стряслось? Она долго молчала, потом подняла на него глаза. — Сынок… ты мне веришь? Он даже усмехнулся неловко: — Конечно, верю. Что за вопрос? — Тогда слушай. И она рассказала. Полгода назад, в лютую метель, к ней постучали ночью. На пороге стояла молодая женщина, совсем девчонка, в мокром пальтишке и с ребенком на руках. Ребенок не плакал — только тихо посапывал, прижавшись к матери. Женщина попросилась переночевать, а утром ушла, оставив на столе записку и маленький узелок. В записке было только одно: «Простите. Больше некому». Марья пустила ее, как пустила бы любую заблудшую душу. Накормила, отогрела, уложила на печи. Девчонка плакала всю ночь, не называя имени. Утром, еще до рассвета, собралась уходить. Марья пыталась расспросить, удержать, но та только качала головой. А через три месяца Марья вдруг поняла, что сама ждет ребенка. Павел побледнел. Не от стыда — от невозможности поверить. — Мама… ты хочешь сказать… — Я ничего не хочу сказать, — тихо ответила она. — Я сама не сразу поняла. Думала, болезнь. Потом доктор подтвердил. Павел молчал. В голове у него не укладывалось. Мать — немолодая, вдова, вся жизнь на виду, и вдруг такое. Он смотрел на нее и пытался найти хоть каплю лжи, хоть одну трещинку. Но Марья сидела перед ним просто, устало, и в ее лице не было ни вызова, ни оправдания. — Почему ты не сказала людям? — наконец выдавил он. — А кому? — Марья горько улыбнулась. — Чтобы по косточкам разобрали? Чтобы в глаза тыкали? Я и тебе-то не сразу решилась. Павел сжал кулаки.