В ПОКОЙНИКА ИГРАТЬ (продолжение)
В ПОКОЙНИКА ИГРАТЬ (продолжение) Формулы отпевания имели, как правило, фарсовый характер (см. Наряженными ходить). "Шутили, эта шутки ведь. Эта уж вот в калхози, на работи в калхози. Ни знаю, жали ли, чаво ли делали. Паложим адну, сделам насилки, плачым. Вот у нас тут эта, Лобыныва Таня. Ана ляжит: “Давайти я”. Как в чем ана есть [одета] паложим, пакроим, на насилки-те — и панисём. Всем, чем придёцца, [цветами украшали]. Вот у нас саседка — воласы распустит — “папом”, Саня Трушина — с лоптими атпяваат. Саня-та атпявала, вишь, куму Лобыныву. Ат этава, там атколь [работаем], к лесу идём, плачим. “Кака была, кака стала, как бы назад ни встала”. А начальства-та услыхала плаканье-та, рёв-ат, едут. [Если] плачут, думают, што-та случылась. Иё с плича (на пличах нисли) грохнули — начальства-та едит. Иё, была, ударили, кинули. Ана и ни встанит. А мы все в лес убигли. Вот". В некоторых селах в конце игрового действия "покойник" вскакивал и гонялся за участниками представления, стараясь поймать их, что сближает этот вариант игры с "Костромушкой" (см.). "Вот придёшь на работу, и вот играли. Вроди ана умрёт, мы иё харанить, вапить. Хто больна баявая: “Ну, я! Миня харанить!” Ат нечива делать, кагда атдыхашь. Вот. Вот давайти иё каранить. Ана лижит, как акачинела. Сабирём иё, урядим. А как жи, и кусточкими, и всем, если в лясу. Палычку в руку — “свечка“, палки какии если там, вазьмём. Ана лижит, ни швыряцца. Все станим вакруг. Панисём, хто вoпит, а хто сзади-ти умираит смиёцца. Вот нисёшь иё, ни знай, скажишь, там дочь ли, сястра ли какая. “Дочинька ты мая радная, сабралась ты как ни… ни эта, горюшка-та какоя у нас. Горюшка-та в какоя ввяла”. Ну там называют апять иё. Эт мы на работи вот кагда. Вопим, причитам. А у нас многа, чать, народу-та ить сабирались, играть-та. Играм. Хароним, вопим. А ана “мёртвая”, ана лижит, гаварит: “Вы миня правда, Матрёш, скаранили. Ну вас на чирт”. Паложим, на поли паложишь иё, ана вскочит да за нами. Ну, нам смех. Да, да. Паложим, малость пагадя, ана встанит да за нами бижит. Я мол: “Ну вот, ана васкресла”. Ну вот зачнём апять смияцца, азаравать. Малодиньки эт ищо кагда были. Смех, виселья!". В с. Кадышево кроме убирания и отпевания "покойника" ещё и несли на носилках хоронить на берег озера. "Эта играли, кагда касили, вот за Сурой касили. И я шутница была. Я, бывала, самая манинька [ростом], а за мной все бальшии. Ну и ета: “Давайти, чаво-нибудь сатварим”. — “Чаво?” А эта бригадир мне и гаварит: “Што, нончы умирать, што ли, будишь?” Я гаварю: “Да. А панисёти?” — я гаварю. “Бабы уж сабираюцца”. Хто плакать, хто “мать”, хто “атец”. А миня-та — накладут эта вилы, грабли, паложат миня, вянок свяжут из цвятов. В руке цвяты, и вся в цвятах. Ну, “дочка”, там “мать”, “атец” — мужука выберут. И на руках [понесли]. Под руки всех вядут, плачут. А я за “дочку” лижу. Хто плачит… Каво под руки вядут, плачут аба мне — умярла. Ну, паплачут. Да, чай, ни адной слёзки пади, смех! И панясут к озиру в асоку. Эта скаронют, вроди как гроб. Я лижу малчу. Камыш балшушчай. Пратопчут, пастелют там, паложат миня. “Ну, аставайся! Гасподь с табой. Скаранили. Мы пашли абедать. Айдати абедать!” Эт да абеда всё дела, и идут абедать. Чаво? Надо вставать, а то паабедают. Встану, глижу, уж эта мне наливают. Ну вот, шутки. А я там смиюсь, кагда йих праважаю: “Я вас ишчо даганю!” Всяки шутки были. И ни ругатства, ни сирдитства не была никагда. Ай, у каво чаво есть, хто пирага, хто липёшку испичот там. “Хочышь?” — почуим друг друга. А сичас?". И.С. Слепцова, М.П. Чередникова. Традиционная культура Ульяновского Присурья. Этнодиалектный словарь