У нас в деревне его звали просто — Дед Матвей. Странный был старик. Дом его стоял на от...
У нас в деревне его звали просто — Дед Матвей. Странный был старик. Дом его стоял на отшибе, у самого леса, и был обнесен глухим забором из почерневшего от времени теса. Никто никогда не видел, чтобы он открывал ворота. Продукты ему оставляли у калитки, он забирал их ночью. Мы, пацаны, боялись его до дрожи. Ходили легенды, что по ночам в его дворе слышны звуки, похожие на то, как точат нож о камень. Только вместо камня — что-то мягкое. И еще он всегда разговаривал сам с собой. Однажды летом, когда родители уехали в город, я остался за старшего. Скучно, жара, делать нечего. И тут меня черт дернул проверить: а что там, у Матвея? Я подкрался к его забору через заросли лебеды. В щелку между досками было видно часть двора. Старик сидел на колоде, спиной ко мне. Перед ним стояло старое ведро, накрытое тряпкой. — Тише, тише, — бормотал он, поглаживая ведро. — Не бойся. Я тебя не обижу. Я тебя покормлю. Я затаил дыхание. Он убрал тряпку. В ведре сидело что-то маленькое, серое и дрожащее. Похоже на щенка или... крысу? Но у него не было морды. Просто комок плоти. — Голодная, — прошептал дед. — Все голодные. Все хотят кушать. Он достал из кармана что-то блестящее. Это был не нож. Это была длинная, кривая игла, похожая на цыганскую. Старик наклонился над ведром. — Кушай, — ласково сказал он. — Кушай, моя хорошая. Только не кричи. Нельзя кричать. Тишина должна быть. Тишина — это жизнь. Он что-то сделал иглой. Раздался мокрый, чавкающий звук. Я хотел отпрянуть, но ноги приросли к земле. В этот момент дед вдруг замер. Медленно, очень медленно он повернул голову в сторону забора. Он не мог меня видеть. Я был уверен. Но его глаза... Они были абсолютно белые, как вареные. И он смотрел прямо в щель. Прямо мне в душу. — А, — сказал он. — Еще один пришел. Голодный. Я кубарем покатился в траву и побежал. Бежал, не чувствуя ног, пока не влетел в свой дом. Заперся на все замки. Сидел до утра с топором в руках, вздрагивая от каждого шороха. На следующий день я рассказал все бабушке. Она выслушала, помолчала, а потом сказала: — Не ходи больше туда, внучек. И не смотри. Матвей не просто сумасшедший. Он «тишину» разводит. — Что? Какую тишину? — Давно это было. Когда он еще молодым был, в лесу заблудился. Три дня плутал. Говорят, вышел не один. Говорят, он там что-то нашел. Или оно его нашло. С тех пор он ищет способ... заставить это замолчать. Чтобы оно не звало его обратно. Он режет их, кормит, но они все равно пищат. А он не выносит писка. Он ищет идеальную тишину. А кто ее нарушает... тот сам становится «кормом». Прошло три дня. Я почти забыл. И вот сегодня утром соседка тетя Люда пошла к колодцу и закричала. На заборе Деда Матвея, прямо на воротах, кто-то нарисовал мелом кривой, неровный круг. А внутри круга — маленькая палочка, согнутая пополам. Как червяк. Или как язык, который вырвали. Самого Матвея не видно. Ворота открыты настежь. Во дворе пусто. Только ведро перевернутое валяется. И тишина. Такая звенящая, что уши болят. Кажется, если прислушаться, можно услышать, как где-то под землей, в подполе, кто-то очень тихо, очень терпеливо скребет когтями. И ждет. Теперь я боюсь спать. Потому что я понял: дед Матвей не разводил «тишину» для себя. Он разводил ее для нас. А раз он ушел, значит... его питомцы выросли. И теперь они голодные. И самое жуткое: сегодня ночью я слышал, как кто-то ходит под моим окном. Он не стучит. Он просто стоит и слушает. Проверяет, не нарушу ли я тишину. А я лежу и боюсь дышать.