ОЛИВЕР КОРНЕТЦКЕ
ОЛИВЕР КОРНЕТЦКЕ 250 лет. Двести пятьдесят чёртовых лет существования самой могущественной, самой обеспеченной ресурсами, теоретически самой способной нации в истории человеческой цивилизации — и вот что мы можем предъявить по итогам. Сорок миллионов человек получают продовольственные талоны, тридцать миллионов не имеют медицинской страховки, самый высокий уровень материнской смертности в развитом мире, самый высокий в мире уровень заключённых, опиоидный кризис, унёсший жизни более полумиллиона человек — и счёт продолжает расти, рынок жилья настолько разрушен, что работающие люди не могут позволить себе жить в тех городах, где они трудятся, система образования загоняет молодых людей в долги ещё до того, как они заработают свой первый доллар, инфраструктура буквально рушится, ожидаемая продолжительность жизни снижается, политическая система настолько полностью куплена концентрированным богатством, что принимаемые ею законы почти не имеют отношения к тому, чего на самом деле хочет или в чём нуждается общество, рабочий класс не видел значимого реального роста зарплат уже тридцать лет, кризис психического здоровья настолько серьёзен, что мы его нормализовали, эпидемия насилия с применением оружия стала настолько обыденной, что мы даже не реагируем, когда убивают дошкольников, а климат стремительно движется к катастрофе — в то время как люди, которым платят за решение этой проблемы, получают чеки от отрасли, которая её и создаёт. Двести пятьдесят лет этого. И чтобы отпраздновать, мы построили арену для рестлинга на лужайке перед Белым домом. Не больницу, не школу, не жилой комплекс. Ни единой чёртовой вещи, которая решала бы хоть одну из проблем из приведённого выше списка. Арену для рестлинга. С кранами, пиротехникой и стальной аркой, которая, вероятно, стоила больше, чем годовой бюджет трёх сельских округов вместе взятых, возведённую перед зданием, где жили и работали — а в некоторых случаях погибли, пытаясь что‑то изменить, — Линкольн, Рузвельт и каждый президент, когда‑либо пытавшийся придать всему этому какой‑то смысл. По правде говоря, это не отход от американских ценностей. Это их максимально полное выражение. Потому что именно это мы и выбрали. Каждый раз, когда нам предоставлялся выбор. Мы создали культуру, в которой футбольный тренер зарабатывает в сорок раз больше, чем профессор физики, а потом искренне недоумеваем из‑за результатов. В которой звезда реалити‑шоу становится президентом, а школьный округ в том же финансовом году сокращает программу по искусству. В которой дети знают все статистические данные о каждом игроке любимой спортивной команды, но не могут найти на карте собственную страну. В которой научный консенсус о вакцинах, климате, эволюции и базовом питании взвешивается против поста в Facebook — и пост в Facebook побеждает за семейным ужином. В школе, выигравшей чемпионат штата, устраивают парад, а школе, подготовившей лауреата Нобелевской премии, урезают бюджет. Мы выбрали бомбардировщик вместо учителя. Танк вместо клиники. Авианосец вместо очистных сооружений. Мы тратим на военные нужды больше, чем следующие десять стран вместе взятые, включая наших союзников, — в то время как ветераны спят на улицах городов, куда они вернулись. Мы создали самый дорогой аппарат для убийства в истории человечества, а потом сказали медсестре, что она зарабатывает слишком много. Мы отправляли молодых людей умирать в войнах, которые обогащали подрядчиков оборонной промышленности, называли это свободой, клеили жёлтый магнит в виде ленты на багажник машины и называли это поддержкой. Мы превратили солдата и полицейского в священные, неприкосновенные символы национальной идентичности, а затем урезали им льготы, отказывали в признании посттравматического стрессового расстройства, позволяли им умирать в ожидании приёма в департаменте по делам ветеранов и отправляли их обратно на третью и четвёртую командировку, потому что это было дешевле, чем заботиться о них, когда они возвращались домой.