– А это кто? — 24 июля 2026 г. в 09:36:48.997
– А это кто? – А это, Полинка, интересная история. Видишь женщину слева, в белой блузке? Это Рая. Раиса Фёдоровна. Она работала в нашей школе завучем. Строгая, прямая, все её боялись. А знаешь, что она делала каждое утро? – Что? – Вставала в четыре и шла на реку. Плавала. Зимой и летом. В прорубь лезла, представляешь? Все считали её чокнутой. А она говорила: «Это мой единственный час, когда я принадлежу себе. Остальные двадцать три часа я чужая». Полина закрыла альбом. – Чужая, – повторила она. – Вот именно. Мы, Полька, привыкли быть чужими. Чужими для мужей, для детей, для работы. А для себя времени не остаётся. И мы этим даже гордимся. Мол, вот какая я жертвенная, какая самоотверженная. А потом просыпаемся в шестьдесят три и понимаем, что жили не свою жизнь. На шестой вечер Виктор пришёл из магазина с пакетом. Достал хлеб, молоко, пачку чая. И коробочку. Маленькую, бархатную, тёмно-зелёную. Полина замерла. – Что это? – Открой. Внутри лежали серёжки. Серебряные, с маленькими голубыми камушками. Не бриллианты, не золото. Простые, аккуратные серёжки, такие носят женщины, которые не любят показуху. – Витя... – Я тут подумал. За сорок один год я тебе ни разу серёжки не дарил. Гвоздики, да. Каждый год. А серёжки нет. Он стоял перед ней, большой, неловкий, с красными от мороза ушами, и мял в руках пустой пакет. – Поль, я не умею говорить такие вещи. Ты знаешь. Но я... я услышал тебя. Про девяносто седьмой, про маму, про футбол. Я всё помню. Просто не знал, что это так важно. – Важно, Витя. – Я понял. Он сел за стол, положил руки на колени. – Я не буду тебя будить по утрам. Не буду просить завтрак. Я сам. Каша, яичница, чего там. Разберусь. Полина держала коробочку с серёжками. Камушки переливались в свете кухонной лампы. – Ты же палёным маслом всю кухню провоняешь. – Окно открою. Она рассмеялась. Тихо, но по-настоящему. Впервые за очень долгое время. В субботу Полина проснулась в семь. Не от будильника, не от привычки. Просто выспалась. На кухне горел свет. Пахло кофе. Не растворимым, а настоящим, сваренным в турке, и этот запах, густой и тёплый, наполнял квартиру, как музыка. Виктор стоял у плиты в Полинином фартуке. Синем, с ромашками. Фартук был ему мал и выглядело это так нелепо, что Галина прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться. – Ты что делаешь? – Блины. – Блины?! – Позвонил Андрюхе, он мне рецепт скинул. По интернету. Там видео, мужик какой-то показывает. На столе стояла тарелка. На ней горкой лежали блины. Кривые, разной толщины, некоторые с рваными краями. Но блины. – Витя, они же... – Полина подошла ближе. – Они горелые с одной стороны. – Сковородку плохо прогрел. Мужик в видео предупреждал, но я не послушал. Она села за стол. Взяла блин, надкусила. Тесто было чуть пресноватым, с одного края хрустело жжёной корочкой. Но было в этом блине что-то такое, чего не бывало в её собственных, идеальных, ровных блинах.