На третий день он сварил кашу. Овсяную, из тех хлопьев, что стояли на верхней полке. Пр...
На третий день он сварил кашу. Овсяную, из тех хлопьев, что стояли на верхней полке. Правда, пересолил. Но съел. Полина в эти дни вставала в восемь. Иногда в девять. Она ходила по квартире медленно, будто заново осматривая место, в котором прожила тридцать лет. Вот эта трещина на потолке, похожая на реку на карте. Вот этот подоконник, на котором когда-то стояла герань, а теперь пустой горшок с засохшей землёй. Вот этот стул, на спинке которого вечно висит Викторова куртка. Она трогала вещи кончиками пальцев, как слепая, которая вдруг прозрела и пытается узнать мир заново. На третий вечер Виктор принёс домой торт. Магазинный, «Прага», в картонной коробке с жирным пятном на боку. – Это чего? – спросила Полина. – Чай будем пить. С тортом. – У нас что, праздник? – А надо, чтобы праздник? Она посмотрела на него. Он стоял в прихожей, большой, неуклюжий, с тортом в руках, и смотрел куда-то мимо неё, как делал всегда, когда стеснялся. – Нет, – сказала Полина. – Не надо. Они пили чай с «Прагой». Торт был сладкий, приторный, с толстым слоем шоколадной глазури. Полина ела маленькой ложечкой и думала, что не помнит, когда в последний раз ела торт просто так, без повода. Андрей позвонил на четвёртый день. Видимо, Светка нажаловалась. – Мам, привет. Что у вас там происходит? – А что происходит? – Светка говорит, ты не готовишь папе завтрак. Полина села в кресло. За окном падал снег, мокрый, тяжёлый, и от этого мир за стеклом казался размытым, как акварельный набросок. – Андрюш, ты мне сейчас звонишь, потому что переживаешь за меня? Или потому, что переживаешь за папин завтрак? Пауза. – Мам, ну ты чего. – Я серьёзно. Ответь. – Конечно, за тебя. Просто... ну, непривычно. – Вот именно, Андрюш. Непривычно. Ты привык, что мама всегда на посту. Завтрак, обед, ужин, чистые полотенца, выглаженные рубашки. И когда мама вдруг говорит «я полежу», все решают, что она заболела. Или сошла с ума. – Мам... – Я не заболела и не сошла с ума. Я просто решила, что имею право на утро для себя. Это понятно? Андрей помолчал. Потом сказал, тихо: – Понятно, мам. Извини. И в этом «извини» было что-то такое, чего Полина от него давно не слышала. Не формальная вежливость, а настоящее, взрослое понимание. Она положила трубку и заплакала. Не от обиды. От облегчения. Будто камень, который она носила в груди так давно, что перестала его замечать, вдруг сдвинулся с места. Нина Павловна заходила каждый день. Она жила одна, муж умер семь лет назад, дети в Петербурге, и Полина была для неё не просто соседкой, а чем-то вроде младшей сестры. На пятый день она принесла старый фотоальбом. Обложка из кожзама, потёртая, с тиснёным узором, который давно стёрся. – Нашла вчера на антресолях. Смотри, это мы с Колей в шестьдесят восьмом. Дом отдыха «Берёзка». Помнишь, были такие? Полина перелистывала пожелтевшие страницы. Чёрно-белые фотографии с ребристыми краями. Молодая Нина Павловна, худенькая, в лёгком сарафане, с косой до пояса. Рядом высокий парень с чуть кривой улыбкой. – Красивая вы были, Нина Павловна. – Была. А главное, не знала об этом. Всё думала: нос длинный, ноги кривые, юбка не та. А сейчас смотрю и думаю: Нинка, дура ты была. Такая красавица, а всё время себя ругала. Полина перевернула страницу. Групповое фото, человек двадцать, все улыбаются.
Канал в каталоге Максиметера
829 подписчиков · Книги