На третий день он сварил кашу. Овсяную, из тех хлопьев, что стояли на верхней полке. Пр... — 24 июля 2026 г. в 09:36:23.960
На третий день он сварил кашу. Овсяную, из тех хлопьев, что стояли на верхней полке. Правда, пересолил. Но съел. Полина в эти дни вставала в восемь. Иногда в девять. Она ходила по квартире медленно, будто заново осматривая место, в котором прожила тридцать лет. Вот эта трещина на потолке, похожая на реку на карте. Вот этот подоконник, на котором когда-то стояла герань, а теперь пустой горшок с засохшей землёй. Вот этот стул, на спинке которого вечно висит Викторова куртка. Она трогала вещи кончиками пальцев, как слепая, которая вдруг прозрела и пытается узнать мир заново. На третий вечер Виктор принёс домой торт. Магазинный, «Прага», в картонной коробке с жирным пятном на боку. – Это чего? – спросила Полина. – Чай будем пить. С тортом. – У нас что, праздник? – А надо, чтобы праздник? Она посмотрела на него. Он стоял в прихожей, большой, неуклюжий, с тортом в руках, и смотрел куда-то мимо неё, как делал всегда, когда стеснялся. – Нет, – сказала Полина. – Не надо. Они пили чай с «Прагой». Торт был сладкий, приторный, с толстым слоем шоколадной глазури. Полина ела маленькой ложечкой и думала, что не помнит, когда в последний раз ела торт просто так, без повода. Андрей позвонил на четвёртый день. Видимо, Светка нажаловалась. – Мам, привет. Что у вас там происходит? – А что происходит? – Светка говорит, ты не готовишь папе завтрак. Полина села в кресло. За окном падал снег, мокрый, тяжёлый, и от этого мир за стеклом казался размытым, как акварельный набросок. – Андрюш, ты мне сейчас звонишь, потому что переживаешь за меня? Или потому, что переживаешь за папин завтрак? Пауза. – Мам, ну ты чего. – Я серьёзно. Ответь. – Конечно, за тебя. Просто... ну, непривычно. – Вот именно, Андрюш. Непривычно. Ты привык, что мама всегда на посту. Завтрак, обед, ужин, чистые полотенца, выглаженные рубашки. И когда мама вдруг говорит «я полежу», все решают, что она заболела. Или сошла с ума. – Мам... – Я не заболела и не сошла с ума. Я просто решила, что имею право на утро для себя. Это понятно? Андрей помолчал. Потом сказал, тихо: – Понятно, мам. Извини. И в этом «извини» было что-то такое, чего Полина от него давно не слышала. Не формальная вежливость, а настоящее, взрослое понимание. Она положила трубку и заплакала. Не от обиды. От облегчения. Будто камень, который она носила в груди так давно, что перестала его замечать, вдруг сдвинулся с места. Нина Павловна заходила каждый день. Она жила одна, муж умер семь лет назад, дети в Петербурге, и Полина была для неё не просто соседкой, а чем-то вроде младшей сестры. На пятый день она принесла старый фотоальбом. Обложка из кожзама, потёртая, с тиснёным узором, который давно стёрся. – Нашла вчера на антресолях. Смотри, это мы с Колей в шестьдесят восьмом. Дом отдыха «Берёзка». Помнишь, были такие? Полина перелистывала пожелтевшие страницы. Чёрно-белые фотографии с ребристыми краями. Молодая Нина Павловна, худенькая, в лёгком сарафане, с косой до пояса. Рядом высокий парень с чуть кривой улыбкой. – Красивая вы были, Нина Павловна. – Была. А главное, не знала об этом. Всё думала: нос длинный, ноги кривые, юбка не та. А сейчас смотрю и думаю: Нинка, дура ты была. Такая красавица, а всё время себя ругала. Полина перевернула страницу. Групповое фото, человек двадцать, все улыбаются.