Виктор пожарил себе яичницу сам. Получилось, мягко говоря, неважно. Один желток лопнул,... — 24 июля 2026 г. в 04:01:02.257
Виктор пожарил себе яичницу сам. Получилось, мягко говоря, неважно. Один желток лопнул, второй подгорел, а белок по краям напоминал подошву старого ботинка. Он сидел за столом, ковырял вилкой эту яичницу и злился. Не на яичницу, конечно. На Полину. На её внезапное «не хочу», которое не укладывалось ни в какие рамки. Сорок один год хотела, а тут вдруг не хочет. Что за ерунда? Виктор допил чай, горький и горький, потому что забыл положить сахар, и ушёл в гараж. В гараже он обычно чинил что-нибудь ненужное, когда не знал, куда себя деть. А Полина в это время встала. Не потому, что передумала. Просто захотела в туалет. По дороге обратно остановилась у зеркала в коридоре. Женщина в зеркале была незнакомой. Не старой, нет. Усталой. Волосы, когда-то густые и каштановые, поседели на висках, и эта седина расползалась дальше, как первый лёд на луже. Морщины вокруг глаз. Опущенные уголки губ, привыкших к терпеливой полуулыбке. «Когда я в последний раз по-настоящему смеялась?» – Полина не смогла вспомнить. Она вернулась в постель, натянула одеяло и пролежала так до обеда. В двенадцать позвонила Светлана. Голос бодрый, деловой, московский. – Мам, привет! Как дела? Я быстро, у меня совещание через десять минут. – Нормально. – Папа как? – Нормально. – Вы там ели? Ты ему завтрак приготовила? – Нет. Пауза. Полина почти услышала, как в трубке зависла тишина. – В смысле «нет»? Мам, ты заболела? – Нет, Свет. Просто не приготовила. – А он? – Сам пожарил. – Сам?! Папа? В голосе Светланы звучало такое неподдельное изумление, будто Полина сообщила, что Виктор полетел в космос. – Мам, что случилось? Ты меня пугаешь. – Ничего не случилось. Я решила не вставать в пять утра. Вот и всё. – Подожди. Как это, не вставать? А кто... Светлана осеклась. Галина ждала. – Ладно, мам. Мне правда пора. Я вечером перезвоню. Ты только... ну, не делай глупостей, ладно? Отбой. Полина положила телефон на тумбочку и подумала: «Глупостей». Сорок один год вставать в пять, чтобы все были сыты, одеты и довольны. Это, значит, нормально. А полежать до обеда один раз в жизни, это «глупости». На душе стало горько. Но не от обиды на Светку. От чего-то более глубокого, чему она пока не могла подобрать слова. После обеда, который Полина так и не приготовила, зашла соседка. Нина Павловна, семьдесят восемь лет, бывшая учительница математики, женщина с голосом как колокол и энергией как у паровоза. – Полька, ты живая? Виктор твой во дворе ходит как туча. Я его спрашиваю: что с Полькой? А он мычит что-то невразумительное. Полина сидела на кровати в халате. Волосы не причёсаны, тапочки на разных ногах: один синий, другой бежевый. – Живая, Нина Павловна. – А чего лежишь? Болеешь? – Все спрашивают, болею ли я. Как будто без болезни лежать нельзя. Нина Павловна замолчала. Сняла пальто, повесила на крючок, прошла на кухню. Загремела чайником. Через пять минут вернулась с двумя чашками. – На, пей. Сахар положила, не спорь. Полина взяла чашку. Чай был слишком сладкий, три ложки минимум, но горячий, и от него по телу пошло тепло.