Тридцать первого декабря Галина стояла у знакомой калитки. В руках пакет: шарф для Тама...
Тридцать первого декабря Галина стояла у знакомой калитки. В руках пакет: шарф для Тамары, бутылка вина, коробка конфет. Яблони в снегу выглядели иначе. Светлее. Тише. Дверь открыл Виктор. Младший. Тот, который писал «не пишите мне больше». Он посмотрел на Галину. Она посмотрела на него. Секунду, две, три. – Заходите, – сказал он. – Обувь можно не снимать, тут всё равно натоптано. В доме пахло ёлкой, мандаринами и жареной курицей. За столом сидели незнакомые люди, которые были её семьёй: невестка Алексея, жена Виктора, трое детей. И Тамара Ильинична в новой кофте, с бусами из чешского стекла. Павел Андреевич сидел в кресле, укрытый пледом. Увидев Галину, он попытался встать. Тамара положила ему руку на плечо: – Сиди. Галина подошла к нему. Присела рядом на корточки. Он взял её за руку. Рука у него была сухая, горячая, в коричневых пятнах. – Дочка, – сказал он. Тихо. Еле слышно. Первый раз в жизни. За столом было шумно. Дети спорили из-за хлопушки, невестка Виктора резала салат, Алексей открывал шампанское. Обычный новогодний хаос, какой бывает в больших семьях. Галина сидела между Тамарой и Алексеем. Ей положили тарелку с оливье и холодцом. Тамара развернула шарф, пощупала, погладила. – Вязка ровная, – сказала она одобрительно. – Мать научила? – Да. Тамара кивнула. Накинула шарф на плечи. Зелёное на синем. Без пяти двенадцать Виктор включил телевизор. Куранты. Бой часов. Загадывание желаний. Галина не загадала ничего. Она просто сидела и слушала, как бьют часы, как звенят бокалы, как маленькая девочка в платье с ромашками кричит «ура». После полуночи она вышла на крыльцо покурить. Дурная привычка, но в такие моменты спасительная. Снег падал крупными хлопьями, тихо, как вата. Собака подошла и ткнулась носом в колено. – Привет, – сказала ей Галина. На крыльцо вышла Тамара. В шарфе, в тапочках. – Не мёрзнешь? – Нет. Тамара встала рядом. Помолчали. – Ты на мать свою сердишься? – спросила Тамара вдруг. – За что? – За то, что молчала. Не рассказала тебе про отца. Галина затянулась. Выдохнула дым в морозный воздух. – Раньше сердилась. Теперь нет. Она меня защищала. По-своему. – По-своему, – повторила Тамара. – Мы все по-своему. И я по-своему. И Пашка по-своему. Только «по-своему» не всегда правильно. Она достала из кармана фартука ту самую жестяную коробку из-под печенья. Открыла. Внутри лежали письмо Галины и вырезка из газеты. – Забери, – сказала Тамара. – Мне это больше не нужно. Ты здесь. Живая. Настоящая. Зачем мне бумажки? Галина взяла коробку. Лёгкая, жестяная, с нарисованными розами на крышке. Глупая коробка. А в ней уместилась целая жизнь. Галина уехала утром, первым автобусом. В сумке лежала коробка, в кармане пальто грелся кусок пирога, который Тамара сунула ей «на дорожку». Автобус трясло на ухабах. За окном мелькали заснеженные поля, берёзы в инее, редкие деревни с дымом из труб. Она не получила наследства. Не получила извинений, которых хватило бы на пятьдесят три года. Не получила другого детства, другой матери, другой судьбы. Но она сидела в автобусе и ела пирог, который испекла жена её отца. И этот пирог, с капустой и яйцом, был самым вкусным, что она ела за последний год. Автобус въехал в Тулу к обеду. Галина дошла до дома, поднялась на третий этаж, открыла дверь. В квартире было тихо и холодно, батареи едва грели. На кухне стояла немытая чашка от утреннего кофе. Она поставила чайник. Достала вторую чашку из шкафа. Поставила напротив. Не для кого-то. Для себя. Для той Галины, которой не хватало места за чужим столом. Теперь место было. И чашка тоже. Чайник закипел. За окном падал снег. Тихий, ровный, бесконечный, как время, которое у неё наконец-то появилось. Конец