ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ДЕТДОМА. Глава 2
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ДЕТДОМА. Глава 2 Она рассказывала долго. Не подряд, а кусками, перескакивая с одного на другое, как будто выдёргивала из памяти то, что ещё не стёрлось. Родилась в Сосновке. Росла с бабкой, потому что мать уехала в Москву на заработки и не вернулась. Отца не знала. Бабка умерла, когда Людмиле было шестнадцать. Дом остался ей. В восемнадцать связалась с Генкой из соседнего села. Генка пил, но не сильно. Вернее, сначала не сильно. Потом сильно. Потом очень сильно. Антон родился в 2002-м, когда Генка уже не работал и жил на то, что Людмила зарабатывала, продавая молоко от козы. – Я тебя любила, – сказала она, и это прозвучало так странно в этой кухне с плесенью на стенах, что Антон вздрогнул. – Правда любила. Ты был хороший мальчик. Тихий. Не орал по ночам, как другие дети. – Тогда почему? Она потёрла переносицу. Жест усталого человека, который объяснял одно и то же много раз, только не вслух, а себе самой, по ночам. – Генка начал бить. Не тебя. Меня. Сначала по пьяни, потом просто так. Я терпела. Потом перестала терпеть. Забрала тебя и уехала в Калугу. Снимала комнату, работала на рынке. Торговала носками. Потом... потом заболела. Воспаление лёгких, и денег на лечение не было. Тебя забрали, пока я лежала в больнице. Сказали, временно. Что вернут, когда поправлюсь.» Она замолчала. Антон ждал. – Не вернули. Два слова. Тихих, ровных. Без надрыва. – Я приходила. Три раза. В первый раз сказали, что нужны документы. Во второй раз, что нужна справка о доходах. А я без работы была, какая справка? В третий раз сказали, что суд уже лишил меня прав. Что я могу обжаловать. Но на адвоката нужны деньги, а где я их возьму?» Она допила чай. Поставила кружку. – Вот и всё. Но это было не всё. Антон видел. По рукам, которые она прятала под стол. По губам, которые подрагивали. По тому, как она, не мигая, смотрела в стену за его спиной. – А потом? – спросил он. – Потом пила, – сказала она просто. – Десять лет. Потом бросила. Вернулась сюда, в бабкин дом. Живу. Работаю в магазине на полставки. Вот, собственно, и весь роман. Она усмехнулась. Горько, одним уголком рта. Ночь в чужом доме Она постелила ему на диване в комнате. Диван был продавленный, с торчащей пружиной, которую Людмила прикрыла сложенным одеялом. Бельё пахло стиральным порошком и немного сыростью. На стене висел календарь за 2025 год, открытый на июне. Никто не перевернул страницу. Антон лежал и смотрел в потолок. За стеной, в своей комнате, Людмила кашляла. Сухой, надрывный кашель курильщицы. Он думал о том, что приехал сюда за ответом. И получил его. Только ответ оказался не таким, каким он его себе представлял. Он ждал злодейку. Или жертву. А нашёл обычную, уставшую женщину, которая не справилась, потому что жизнь оказалась сильнее. И что теперь с этим делать? В детдоме всё было просто. Там были правила. Подъём в семь, завтрак в восемь, уроки, обед, тихий час. Если ты следуешь правилам, тебя не трогают. Если нарушаешь, наказывают. Понятная система. Жестокая, но понятная. А тут не было никакой системы. Была женщина, которая назвала его «ты» через пять минут знакомства. Которая не обняла его, не заплакала, не бросилась на колени с мольбой о прощении. Которая просто налила чаю и рассказала свою историю так, как рассказывают о чужих неприятностях: отстранённо, сухо, с привкусом давнего стыда. Он перевернулся на бок. Пружина впилась в ребро. В коридоре скрипнула дверь. Шаги, лёгкие, босые. Звук воды из крана. Потом тишина. Потом, очень тихо, почти неслышно: всхлип. Один. Короткий. Антон закрыл глаза. Значит, она всё-таки плакала. Только не при нём. Он проснулся от запаха жареных яиц. Резкого, масляного запаха дешёвого подсолнечного масла на раскалённой сковородке. Так же пахло в столовой детдома по воскресеньям, когда повариха тётя Зина жарила яичницу на весь этаж.