Три часа до Сосновки
Три часа до Сосновки Автобус из Калуги до Брянска шёл четыре часа. Потом пересадка на местный, до райцентра. Потом ещё сорок минут на маршрутке, которая ходила два раза в день, утром и вечером. Антон ехал и смотрел в окно. Пейзаж менялся медленно: панельные дома уступали место частному сектору, потом пошли поля, ещё серые, с проплешинами грязного снега, потом лес. Берёзы стояли голые и тонкие, как спички в коробке. Рядом сидела женщина лет шестидесяти в синей стёганой куртке. Она достала из сумки варёное яйцо, аккуратно очистила его прямо в ладонь и съела в три укуса. Потом повернулась к Антону. – Далеко едешь? – В Сосновку. – К кому? Он замялся. Как объяснить? К матери, которая бросила меня, когда мне было два? К женщине, чьё лицо я не помню, но чьё имя выучил наизусть, как стихотворение на утреннике? – К родственникам, – сказал он коротко. Женщина кивнула и больше не спрашивала. Но Антон заметил, что она посматривает на него с тем особенным выражением, которое он научился распознавать ещё в детстве. Не жалость, нет. Скорее, оценка. Будто прикидывала, справится он или нет. Он отвернулся к окну. За стеклом мелькнул указатель: «Сосновка, 12 км». Деревня оказалась маленькой. Две улицы, магазин с вывеской «Продукты», церковь без креста, школа, закрытая на замок. Антон шёл по размокшей дороге и считал дома. Первый, второй, третий. Четвёртый. Дом был одноэтажный, обшитый серым сайдингом, с просевшей крышей и забором из профнастила. За забором виднелась собачья будка, но собаки не было. Только цепь валялась на земле, ржавая и пустая. Антон остановился у калитки. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах, и это его злило. Он не хотел волноваться. Он готовился к этому моменту два года. Придумывал, что скажет. Репетировал перед зеркалом в общей ванной, когда никто не видел. – Здравствуйте. Я Антон. Ваш сын. Просто. Ясно. Без истерик. Он толкнул калитку. Она была не заперта. Двор выглядел так, как выглядят дворы людей, которым давно всё равно: покосившийся сарай, две покрышки от «Жигулей», бельё на верёвке, застиранное до серости. Пахло сыростью и чем-то кислым, как будто где-то рядом стояла открытая банка с квашеной капустой. Он поднялся на крыльцо. Постучал. Тишина. Постучал ещё раз, громче. Где-то внутри скрипнули половицы. Потом голос, женский, хриплый: – Кто там? – Антон, – сказал он. И добавил, потому что одного имени было мало: – Антон Соколов. Из Калуги. Пауза. Долгая, секунд на десять. Он успел подумать, что она сейчас не откроет. Что крикнет «уходи» или просто промолчит, и он будет стоять на этом крыльце, как дурак, со своим пакетом документов, пока не стемнеет. Дверь открылась. На пороге стояла женщина. Не такая, какой он представлял. Худая, с впалыми щеками и глазами, которые когда-то, наверное, были красивыми. Сейчас они смотрели на него без выражения. Не испуг, не радость, не злость. Просто пустота. На ней был вязаный свитер с растянутым горлом и спортивные штаны. Волосы, тёмные с обильной сединой, собраны в хвост резинкой. Ей было пятьдесят, но выглядела она на все шестьдесят. – Какой Антон? – спросила она. И вот тут он понял, что все его репетиции перед зеркалом ничего не стоят. Потому что он готовился к тому, что мать его узнает. Или не узнает, но хотя бы вспомнит. А она не помнила. Это было видно по глазам, по тому, как она держалась за дверной косяк, будто собиралась захлопнуть дверь в любую секунду.