– Он самый.
– Он самый. – Батюшки. Вот так встреча. И засмеялся. Тихо, хрипловато, но искренне. Геннадий тоже не удержался и усмехнулся, хотя слово «двоечник» кольнуло. Даже спустя двадцать восемь лет. Потому что это было правдой. Генка Логинов был не просто двоечником. Он был катастрофой четырнадцатой школы. Третья четверть девятого класса: четыре двойки. Физика, алгебра, история и, конечно, литература. Литературу вёл как раз Аркадий Михайлович. – Ну ты вырос, – Аркадий Михайлович разглядывал его с каким-то детским удивлением. – Здоровый какой. В плечах раздался. А худой был, помню. Длинный и худой, как жердь. – Кормят хорошо на рейсах, – Геннадий хлопнул себя по животу. – Столовые придорожные. Жирное всё. – Дальнобойщик, значит. – Двадцать два года. – Ишь ты. Аркадий Михайлович покачал головой и снова посмотрел на дорогу. Что-то изменилось в его лице. Не то чтобы грусть. Скорее, задумчивость. Как будто он пытался совместить в голове два образа: тощего хулигана с последней парты и этого широкоплечего мужика за рулём фуры. Геннадий знал это чувство. Сам его испытывал. Аркадий Михайлович в его памяти был другим. Высоким, прямым, с густыми тёмными волосами и голосом, от которого замолкал весь класс. Даже Серёга Мальков замолкал, а Серёга был отморозок. А тут сидел старик. Невысокий, потому что ссутулился. Худой, потому что постарел. С тихим голосом, потому что кричать ему стало не на кого. Время. Штука безжалостная. Дождь перешёл в морось. Трасса была почти пустая, до Казани оставалось километров двести. Геннадий прибавил скорости. – А вы давно на пенсии? – спросил он. – Двенадцать лет. Ушёл в шестьдесят пять, хотя мог и раньше. Не хотел от детей уходить. От учеников, в смысле. – Понимаю. – Нет, Генка, не понимаешь, – Аркадий Михайлович сказал это мягко, без обиды. – Ты же терпеть не мог школу. Я помню. Ты на уроках сидел так, будто тебя к стулу привязали. Весь дёргался, в окно смотрел. Мне иногда казалось, что ты вот-вот вскочишь и убежишь. Геннадий хмыкнул. – Так и было. Я бы убежал, если б не мать. Она за каждую двойку ремнём. – Знаю. Галина Николаевна. Строгая женщина. – Вы её помните? – Конечно. Она ко мне приходила. Раз в месяц, стабильно. Садилась напротив, руки на коленях, и спрашивала: «Что мне с ним делать, Аркадий Михайлович?» И глаза красные. Геннадий сжал руль крепче. Представил мать, сидящую в учительской. Маленькую, уставшую после смены на фабрике. С красными глазами. Он этого не знал. Она не рассказывала. – И что вы ей отвечали? – Говорил, что у тебя есть голова. Что ты не глупый, просто тебе неинтересно то, чему мы учим. А это разные вещи. Литература За окном потянулись леса. Ели, берёзы с последними жёлтыми листьями, кое-где уже голые. Пейзаж был унылый, но Геннадий его любил. В дороге любой пейзаж лучше, чем стены гаража. – А вы знаете, почему я литературу вашу завалил? – спросил он. Аркадий Михайлович поднял бровь. – Просвети. – Из-за Печорина. – Вот как. – Вы задали сочинение. «Печорин: герой или злодей нашего времени». Помните? – Смутно. Я такие сочинения каждый год задавал.