– Алексей Сергеевич, ты мне про легенду так и не рассказал.
– Алексей Сергеевич, ты мне про легенду так и не рассказал. – Рассказывать особо нечего. – Злобин потёр переносицу. – В середине девяностых при театре пропали трое актёров. Лев Таранов, Игорь Бесков и ещё одна девушка, имя не помню. Заявления писали, искали. Потом дело закрыли. Мол, уехали, мол, сами решили. – А метки? – Метки, говорят, находили у них дома. Мелом на дверях. Бабка моя уверяла, что это порча. Что театр проклят. – Ты же не веришь в порчу? – Малышев улыбнулся краем рта. – Я верю в людей, которые хотят, чтобы в неё верили, – сказал Злобин. – Потому что порча удобна. На неё всё можно списать. Он открыл папку и стал листать архивное дело, которое ему принесли ещё утром. Бумага пожелтела, края обтрепались. Протоколы опроса, справка, ответ на запрос. Тонкая папка на три человеческие судьбы. – Смотри, – сказал он вдруг. – Заявление о пропаже Таранова подавал не родственник. Его подала помощница режиссёра. Двадцатилетняя девчонка по имени Светлана Рогозина. – Режиссёром тогда был Орлов? – Нет. Орлов был помощником режиссёра. Молодой, тридцатилетний. А вот директором театра значился Эдуард Львович Беляев. Малышев присвистнул. – Тот самый Беляев? Заслуженный деятель культуры? Председатель какого-то фонда? – Тот самый. Вчера, кстати, он выступал по телевидению и говорил, что мечтает о возрождении Новой Драмы. – Ничего себе совпадение. – В нашей работе, Гриша, совпадения бывают редко. А когда бывают, их стоит проверить трижды. К слову, Малышева так звал только Злобин. Остальные называли его по фамилии или «товарищ капитан». Но между ними сложилась та привычка, какая бывает у людей, которые много раз спасали друг друга от мелких глупостей. Один помнил, что другой не любит чай без лимона. Другой знал, что первый плохо спит после трудных допросов. Первым делом решили поговорить со Светланой Рогозиной. Светлана Аркадьевна жила в панельной пятиэтажке на окраине, на четвёртом этаже, без лифта. Ей было пятьдесят два. Она открыла дверь не сразу, и первое, что бросилось в глаза Злобину, была её причёска: волосы до плеч, аккуратно уложенные, будто она ждала гостей. Хотя гостей, кажется, не ждала никогда. Квартира была маленькая и очень чистая. На подоконнике стоял фикус с глянцевыми листьями, а на стене висела афиша с пожелтевшим уголком: «Три сестры», Театр Новой Драмы, сезон девяносто четвёртого года. – Вы уже знаете, – сказала она вместо приветствия. Не спросила, а сказала. – О смерти Орлова? – уточнил Злобин. – Мне позвонили в семь утра. Из труппы. – Она показала на стулья. – Присаживайтесь. Чай будете? – Не откажемся. Она ушла на кухню. Пока там шумела вода и позвякивали чашки, Малышев вполголоса сказал: – Руки у неё не дрожат. – И не должны, – ответил Злобин. – Она к этому готовилась. – К чему? – К нашему приходу. Светлана вернулась с подносом. Чашки были тонкие, с золотым ободком, явно из старого сервиза, который достают по праздникам. Она поставила их на стол и села напротив. – Вы были его помощницей, – начал Злобин. – Последние три года. – Была. До прошлого месяца. – Она помешала ложечкой в чашке, хотя сахара не клала. – Мы расстались не очень хорошо. – Из-за чего? – Из-за спектакля. – Расскажите.