ТЕНИ СТАРОГО ТЕАТРА
ТЕНИ СТАРОГО ТЕАТРА Глава 1 В половине седьмого утра сторож заброшенного театра позвонил в дежурную часть и сказал странную вещь. Покойник лежит у сцены, а на стенах кто-то нарисовал мелом знаки, которых вчера не было. Полковник Злобин услышал это по дороге на службу, не успев допить остывший кофе из термоса. Он развернул машину у светофора, хотя мог бы и не разворачиваться: дело всё равно досталось бы ему. Алексею Сергеевичу было сорок семь. Седина у висков, плечи чуть сутулые, как у человека, который много лет слушал других и мало говорил сам. Рядом на пассажирском сиденье ёрзал капитан Малышев, двадцати восьми лет, красивый молодой мужчина, быстрый, с ноутбуком. – Театр Новой Драмы, – сказал Малышев, глядя в телефон. – Закрыт с девяносто седьмого. Здание на балансе города, но никто туда не заходит. – Заходит, – ответил Злобин. – Раз покойник есть. Театр стоял в глубине квартала, за липами, которые давно никто не подстригал. Фасад когда-то был нежно-жёлтым, а теперь потемнел до цвета старой заварки. Над входом висели буквы, из которых уцелело только «НОВ Я ДРАМ». У крыльца переминался сторож, дядя Фёдор, семидесяти с лишним лет, в телогрейке поверх рубашки. Он мял в руках шапку, и по тому, как мял, было видно: ночь он провёл невесёлую. – Я обход делаю в шесть, – заговорил он, не дожидаясь вопроса. – Как положено. Дошёл до сцены, а он там лежит. Петра Васильевича я сразу узнал, он тут вторую неделю пропадал, всё репетировал, ключи ему выдали. – Кто выдал? – спросил Злобин. – Так управление. Бумага была, с печатью. Внутри пахло сыростью. Малышев чихнул, достал платок и сразу смутился, будто чихать на месте преступления было неприлично. Зал открылся неожиданно, сразу за тёмным фойе. Ряды кресел с протёртой обивкой, балконы с обвалившейся лепниной, огромная люстра, обмотанная полиэтиленом, как кокон. А впереди, в бледном свете из пролома в потолке, сцена. Пётр Васильевич Орлов лежал у открытого люка, на боку, подогнув одну руку. Ему было шестьдесят три. Дорогое пальто, шарф в мелкую клетку, очки отлетели на метр. Судмедэксперт, усталая женщина в годах, уже склонилась над телом. – Удар в затылок, – сказала она, не оборачиваясь. – Тяжёлым и гладким. Время смерти примерно между одиннадцатью и часом ночи. Потом его тащили, видите, борозды на пыли. Хотели, скорее всего, столкнуть в трюм, но не хватило сил. – Или времени, – тихо сказал Злобин. Он поднял голову и увидел стены. По кирпичу боковой кулисы, на высоте человеческого роста, тянулась цепочка знаков. Круг с перечёркнутой чертой. Треугольник с точкой. Стрелка, загнутая крюком, будто рыболовный крючок. Всего девять знаков, и нарисованы они были свежим мелом, ещё не осыпавшимся. – Это что, граффити? – спросил Малышев. – Это не граффити, – сказал Злобин. – Это я уже видел. Этого никто не ожидал, даже сам Злобин. Он стоял и смотрел на мел, а в голове вставала одна картинка, давняя, из детства. Ему тогда было лет десять, он жил в доме с бабушкой, и она, крестясь на кухонное окно, рассказывала внуку страшную историю про театр на Липовой улице. Будто там люди пропадают. Будто на стенах рисуют метки, а тех, кого пометили, больше не видят. Пахло в бабушкином доме печёным яблоком и сушёной мятой. Он и сейчас этот запах помнит. В управление они вернулись к полудню. Злобин сел за свой стол, подвинул лампу и долго молчал. Малышев тем временем разложил на соседнем столе фотографии знаков и сверял их с чем-то в телефоне.