– Вы хотели возродить собственную славу, – ответил Злобин. – Это разное.
– Вы хотели возродить собственную славу, – ответил Злобин. – Это разное. Когда машины уехали, Тимур всё ещё сидел на ступеньке железной лестницы. Малышев подошёл к нему и положил руку на плечо. – Поднимайся, парень. – Я пойду в тюрьму? – Пойдёшь. Но если будешь говорить правду, то на меньший срок. И у тебя будет шанс выйти и жить нормально. У Орлова такого шанса не было. Тимур кивнул и встал. Злобин остался на сцене один. Он поднял фонарь, обвёл лучом пустой зал, ряды кресел, обмотанную полиэтиленом люстру. Потом посмотрел на девять белых знаков на стене и вдруг понял, что они больше не пугают. Это были просто знаки. Круг, треугольник, крючок. Метки человека, который тридцать лет назад хотел оставить после себя хоть какой-то след. *** Через шесть недель под сценой старого театра нашли три тела. Эксперты работали четыре дня, поднимали бетонную крошку по сантиметру. Лев Таранов, Игорь Бесков и Вера Лаптева лежали рядом, как лежат люди, которых хоронили второпях, но всё же не бросили. На похороны пришли все. Нелли Фаддеевна в чёрной шляпе с вуалью, прямая, как струна. Светлана Аркадьевна, постаревшая за эти недели лет на десять, но с таким лицом, будто с неё наконец сняли груз. Дядя Фёдор в чистой рубашке. Даже старые актёры, которых никто не видел десятилетиями, приезжали из других городов. После церемонии Светлана подошла к Злобину. Она держала в руках конверт. – Я хотела вам отдать, – сказала она. – Это последняя афиша «Трёх сестёр». Я хранила её тридцать лет. Мне она больше не нужна. – Оставьте себе, – мягко ответил он. – Это ваша память. – Нет. – Она покачала головой. – Теперь у меня другая память. Она ушла, а он остался стоять с конвертом в руках. Рядом Малышев, не зная, куда деть руки, переминался с ноги на ногу. – Алексей Сергеевич, – сказал он наконец. – А ты знаешь, я ведь сначала не верил в эту историю. Думал, обычное дело, сейчас найдём убийцу, и всё. – А оказалось? – Что убийца только верхушка. А под ним тридцать лет. – Вот так и бывает, Гриша, – сказал Злобин. – Снаружи тихая гавань, внутри целый океан. Беляев и Шустов получили сроки, один побольше, другой поменьше, возраст учли. Тимуру дали восемь лет с возможностью смягчения. Его бабушка, жена Шустова, пришла в суд в тёмном платке и всё время смотрела в пол. Когда ей дали последнее слово, она сказала только одно: «Я знала, и я молчала». Больше ничего. Это слово «молчала» потом ещё долго не выходило из головы у многих в зале. А театр открыли весной. Не сразу, конечно. Сначала долго шёл ремонт, потом приезжали комиссии, потом город выделил деньги, потом нашлись спонсоры, настоящие, с чистыми руками. Труппу собрали из молодых выпускников, и руководить ею согласилась Нелли Фадеевна, по-прежнему в рыжем парике и с перстнями на пальцах. Она сказала, что умирать будет только после первого спектакля. И держала слово. На премьеру пригласили всех, кто так или иначе был причастен. Злобин пришёл в штатском, в старом пиджаке, который Малышев называл «исторической ценностью». Они сели в третьем ряду. Рядом села Светлана Аркадьевна, в новом синем платье, которое ей очень шло. Занавес поднялся. Не бархатный, прежний, истлевший, а новый, тяжёлый, цвета спелой вишни. Зал замер. На сцене стоял простой стол, три стула и лампа с зелёным абажуром. Поставили «Люк». Не всю пьесу, а только первую сцену, ту, где молодой помощник режиссёра стоит ночью один и слышит, как под полом кто-то стучит. Пьесу дорабатывала Светлана, и она же стояла за кулисами, когда зазвучала первая реплика. Зал слушал так, как слушают в театре очень редко: без кашля, без шороха программок. А когда погас свет, секунд десять никто не хлопал, и эта тишина была лучше любых аплодисментов. Потом зал взорвался.