ТАЙНА СТАРОГО ТЕАТРА
ТАЙНА СТАРОГО ТЕАТРА Глава 4 – Дед позвонил в пятницу вечером. Сказал, что Орлов хочет нас всех уничтожить. Что надо забрать у него рукопись. Я думал, просто поговорим. Я приехал сюда. Он репетировал один, на сцене. Я сказал: Пётр Васильевич, отдайте бумаги. Он засмеялся. Сказал: мальчик, ты не понимаешь, что твой дед сделал. А я сказал: понимаю. И тогда он повернулся ко мне спиной. – И вы ударили. – Я схватил то, что лежало рядом. Это была чугунная гиря из реквизита. – Тимур закрыл лицо руками. – Я не хотел. Я просто хотел, чтобы он замолчал. Малышев опустил пистолет. Злобин стоял молча, и по его лицу нельзя было понять, о чём он думает. – Мелом вы рисовали после? – спросил он. – Дед сказал: сделай, как раньше. Метки, чтобы думали на привидения. Дед мне показал знаки по старой фотографии, я просто срисовал. – А ноутбук? – Я пытался подобрать пароль. Не получилось. – Вас кто-нибудь видел? – Только Эдуард Львович. Он приехал после, на машине, помогал убрать гирю. – Тимур поднял голову. – Это он придумал оттащить тело к люку. Сказал, что под сценой всё равно есть бетон, одним больше, одним меньше. В темноте зала глухо хлопнула дверь. Все трое обернулись. В дверях зала стоял Эдуард Львович Беляев. Пальто нараспашку, шарф сбился, лицо серое, но спина всё такая же прямая. За ним, опираясь на трость, стоял Арнольд Карпович Шустов. Они пришли сами. Никто не звал, никто не приглашал. Видимо, у людей, которые тридцать лет прятали правду, всегда остаётся тяга вернуться на место, где она лежит. – Тимур, – ровно сказал старик Шустов, – молчи. – Он уже всё сказал, Арнольд Карпович, – ответил Злобин. – Мальчик напуган. Он наговорит чего угодно. – Мальчик рассказал, где лежит гиря, – сказал Малышев. – Пока вы тут стоите, группа осматривает пятый ряд партера. Там, под сиденьем, её и нашли час назад. Это была неправда, но Шустов этого не знал. Он перевёл взгляд на Беляева, и в этом взгляде Злобин прочитал всё: и тридцатилетнюю дружбу, и тридцатилетнюю ненависть, и усталость. – Эдик, – тихо сказал старик, – я же говорил тебе. Надо было оставить Петьку в покое. – Он собирался нас посадить, – хрипло сказал Беляев. – Он собирался сказать правду, – поправил Злобин. – Для вас это одно и то же. На секунду стало очень тихо. Где-то в вышине колосников шумел ветер, и казалось, что весь старый театр затаил дыхание. – Эдуард Львович, – продолжил Злобин, – вы убрали Орлова, как убрали когда-то Таранова. Но вы не убрали главного: он оставил документы. Не в ноутбуке, нет. В тайнике, о котором вы даже не подозревали. Он повернулся к стене и положил ладонь на кирпич, там, где под слоем мела тянулись старые знаки. – Последний знак в цепочке, крючок. На языке Таранова он означал «ниже». Вторая цепочка ведёт к люку. А в люке, на глубине метра, под железной скобой, Орлов оставил жестяную коробку. Мы нашли её сегодня днём. Это была правда. Малышев извлёк коробку днём, пока Злобин разговаривал с Нелли Фаддеевной. В ней лежали оригинальные накладные, свидетельские записки и плёнка. Орлов хранил её тридцать лет. Беляев пошатнулся. Шустов опёрся на трость обеими руками. – Вы блефуете, – прошептал Беляев. – Вы можете убедиться завтра в суде, – сказал Злобин. – А сейчас прошу вас, господа, поехать с нами. Обоих. В ту ночь не было ни выстрелов, ни погонь. Оперативная группа ждала за углом, и всё закончилось тихо, почти буднично. Старик Шустов сел в машину молча, глядя перед собой. Беляев попросил разрешения сказать несколько слов и, получив его, сказал: – Я же хотел только возродить театр.