– Я не знаю такой пьесы.
– Я не знаю такой пьесы. – Странно. Светлана Аркадьевна говорит, что вы листали рукопись у неё дома. Месяц назад. С тортом. Беляев не побледнел и не вздрогнул. Он поправил манжету, посмотрел на запонку и сказал: – Светлана Аркадьевна нездорова. Её нервы после тридцати лет в театре, вы же понимаете. Она могла перепутать. – Могла, – согласился Злобин. – Бывает. Когда Беляев ушёл, Малышев вернулся из соседнего кабинета с папкой. – Алексей Сергеевич, я проверил камеры на дороге к театру. Есть одна запись, с заправки в трёх кварталах. В ночь на субботу, в 23:10, проехала машина. Серебристая, номер читается. Принадлежит фонду Беляева. – Водитель? – Нет, водитель его сегодня был на больничном. А вот ещё. – Он положил на стол распечатку. – Звонки с телефона Беляева в ту неделю. Три звонка на один номер. Номер зарегистрирован на Тимура Шустова, двадцати девяти лет. – Родственник? – Внук Арнольда Карповича. Программист. Работает в небольшой фирме по защите данных. Злобин откинулся в кресле и закрыл глаза. Вот она, вторая половина мозаики. Старый и молодой. Тот, кто помнит, и тот, кто умеет. – Гриша, а ведь картина складывается, – сказал он. – Беляев получил сценарий. Понял, что может потерять всё: и положение, и фонд, и свободу. Пошёл к Шустову. Старик сказал внуку, внук подобрал пароль, выяснил, что у Орлова ещё остался архив. Но пароль не подошёл. Девять знаков в нужной последовательности они не угадали. – А мел? – спросил Малышев. – Мел им понадобился, чтобы всё списать на легенду. Тимур, скорее всего, видел метки в дедовых бумагах и нарисовал их, чтобы навести на призрак проклятия. Чтобы мы искали сумасшедшего, а не бизнесмена. – Но убил-то кто? – Вот это нам и надо выяснить. – Злобин встал и подошёл к окну. – Потому что человек, который ударил Орлова, не был профессионалом. Бил один раз, неумело. А потом пытался столкнуть тело в люк и не смог. Это рука испуганного, а не опытного. Они решили вернуться в театр ночью, в ту же пору, в какую погиб Орлов. Малышев предлагал взять группу, но Злобин покачал головой. – Вдвоём справимся. Если он придёт, то придёт на дело, а не на засаду. – Ты думаешь, придёт? – Он забыл забрать то, ради чего убивал. Орлов ведь где-то спрятал бумажный экземпляр. Не в ноутбуке, а на сцене. Иначе зачем он каждый день ходил на репетиции? В театре было темно и тихо. Сторож дядя Фёдор получил выходной, и теперь во всём здании не горело ни одной лампы. Только луч фонаря в руке Злобина метался по облупленным стенам, выхватывая то оборванную афишу, то ржавую батарею, то пустую раму от зеркала. Пахло так же, как днём: сыростью и гнилью. Малышев шёл следом, держа руку на кобуре, и каждый его шаг отдавался гулким эхом. – Алексей Сергеевич, – прошептал он. – Мне кажется, что здесь кто-то есть. – Тебе кажется, потому что тут пусто. В пустоте всегда кто-то мерещится. Но он и сам слышал: где-то далеко, глубоко под полом, что-то шуршало. Не мыши. Мыши так не шуршат. Они поднялись на сцену. Мел на стене так и остался, никто его не стирал. При свете фонаря знаки казались белыми костями. – Девять знаков, – сказал Злобин. – Круг, треугольник, крючок. Орлов этим кодом закрыл архив. А что, если он этим же кодом отметил и тайник? – В смысле? – Смотри. – Он провёл лучом по стене. – Знаки идут слева направо. Но на кирпиче, в самом низу, есть вторая цепочка. Старая, почти стёртая. Видишь? Малышев присел на корточки. Под свежим мелом, едва заметно, тянулись такие же значки, только выцветшие, покрытые слоем пыли. – Это настоящие, – прошептал он. – Метки Таранова.