уками. Зажмурился. Долго сидели молча. Потом Володя тихонько, шепотом начал: «По доли-н...
уками. Зажмурился. Долго сидели молча. Потом Володя тихонько, шепотом начал: «По доли-нам и по взгорь-ям... шла диви-зи-я впе-ред...» Яков, не открывая глаз подхватил: «Чтобы с боо-ем взять При-морьеее...» Смолк. Затрясся беззвучно одними плечами... Володя сидел молча. Так было всегда. Это было всё, что он слышал от тестя о войне... ...Двери поезда разъехались. И из вагона, через черную щель, из которой снизу дохнуло мазутом, замельтешили ноги в ботинках и сапожках. На каблучках, платформах, и на светлых подошвах, которые его Любашка называет манной кашей. «Завтра надо съездить за сапогами. Успеть бы до закрытия», – вспомнил Володя вчерашний телефонный разговор с женой. Мельтешение ног прекратилось. Его начали толкать сзади, справа, слева. Две большие спортивные сумки, перекинутые крест-накрест на спину и бок, цеплялись за людей и разворачивали его то в одну, то в другую сторону. В каждой руке у Володи – чемодан. На полу – большая хозяйственная сумка. Надо успеть... «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Новокузнецкая», - Володя схватил сумку, и шагнул в вагон. Люди теснились в попытке ухватиться за перекладину вверху. Поезд загудел, вагон закачало. Толпа придавила его к дверям. Ему жарко в тулупе. И никак не расстегнуть. А в мохнатой собачьей шапке, в которой так хорошо в мороз и ветер, здесь - совсем невыносимо. Володя уперся лбом в столбик поручня, поводил головой вверх-вниз, сдвинул шапку со лба назад. Невысокий широкоплечий, с прямой спиной, какая бывает у пловцов и военных, он крепко стоял на ногах, на мокром, от растаявшего снега, полу вагона, с багажом в руках, и прикидывал, что до «Домодедовской» ехать минут двадцать. Стал присматриваться к сидящим: кто-то будет скоро выходить, спрячет в сумку книжку, наденет варежки... и можно будет по-тихонечку двигаться в ту сторону. Надо, хотя бы, поставить чемоданы ближе к сиденьям. Наткнулся на взгляд пожилой дамы, сидящей прямо. На ее коленях - сумочка. Руки в черных кожаных перчатках сложены вместе и ровно покоятся на сумке. Вдруг, дама, глядя прямо в глаза Володе, громко, чтобы всем было слышно, крикнула: «Вот нахапал! Вот нахапал, а! Посмотрите на него! Всё они едут и едут! Всё хапают и хапают! Тьфу!» – сморщила лицо, тряхнула головой, будто сплюнула грязь и отвернулась. По вагону разлился шепот: «Понаехали! Спекулянты! Лимита! Хапуги!» Вагон раскачивало, люди шумели. На Павелецкой народу добавилось. Володе удалось протиснуться вперед, поставить чемоданы на пол, сумку установить сверху и зажать всю конструкцию ногами. Он наконец-то смог снять шапку и расстегнуть тулуп. Поезд взвыл и поехал дальше. Володя засунул шапку за пазуху, провел пятерней по густым вьющимся волосам и выпрямился. Окинул ясным взглядом светлых спокойных глаз вагон. Набрал воздуха в грудь и громко, как обычно выступает перед рабочими на своем заводе, произнес: -Здравствуйте, уважаемые москвичи! Люди заоглядывались, зашевелились. Дама в перчатках тоже повернула голову. -Уважаемые москвичи! Я - с Урала. И я, советский гражданин, приехал в столицу своей Родины. В командировку. Москва готовится к олимпиаде. Москва ломится от изобилия. Вся страна работает на вас, москвичи! У нас нет того, что видите вы в ваших магазинах. А у меня - семья. И трое детей. Я взял своё. И - за свои деньги. И я – не нахапал! Всё. – Володя слегка кивнул. Вдруг кто-то захлопал. Раздались еще хлопки. В другом конце вагона кто-то крикнул: «Правильно! Молодец парень!» Вагон наполнился аплодисментами... ...-По партийной линии в Москву-то ездил? - спросил Яков Никифорович. Володя сказал: -Да. На учебу отправляли. Готовят меня в председатели профкома... Любашка список мне писала. Всё купил. Икру красную привез. Ел ты ее когда-нибудь? И я не ел... Ну поедим. Конфет накупил. У Ольги День Рождения в мае, в садик понесет. Сережке краски купил масляные и фломастеры. Наташке - туфли. Игрушек купил импортных. Коляску для кукол просили девчонки. Нашел. Обезьянку заводную. Любашке сапог купил тр