Нахапал
Нахапал Не суетитесь, мадам переводчица, Я не спою, мне сегодня не хочется! И не надеюсь, что я переспорю их, Могу подарить лишь учебник истории. В.С. Высоцкий (1978) Вечером перед сном Володя шепнул жене: -Любашка, слушай. Кое-что было со мной там. В Москве. Смотри, – он сел в постели, провел рукой по шее, потянул за веревочку и вытянул из-под майки крестик. Ясноглазая Любашка охнула и прижала ладони к губам. Поднялась и села рядом. Глядя на жену, на ее черные локоны, он думал, что с годами она, как Софи Лорен, становится прекраснее. -Не бойся. Никто ж не узнает, – сказал Володя и обнял её. -Ты что крестился? Почему? А если узнают?.. -Я расскажу тебе потом. Потом, ладно? Давай спать... -Ладно... Опять легли. Комната наполненная теплым оранжевым светом фонаря за окном казалась по-летнему светлой. Спать Любашке не хотелось. -Володя, а негров ты там видел? -Видел. -Близко видел? -В магазине видел в очереди. Близко стоял один. -Интересно. Большие там магазины... -Большие... -А мы с девчонками зимой за посылками твоими на почту ходили с санками. Варежки ты присылал, сразу отнесла на работу, всем кто заказывал. Обрадовались, что так быстро пришли... А гамаши - как ты размер-то подобрал? Все подошли, и мне, и маме, и девчонкам всем. -Да с гамашами этими женщин насмешил там в магазине. В очереди одни женщины стояли. А я примерять их носил в примерочную, чтоб с размером понять, кому какой... Любашка откинулась на подушку и засмеялась. -А колбасу-то сырокопченую мы не стали распечатывать, тебя ждали когда приедешь. Так и не пробовали еще. -Дак пошли попробуем... Не включая света, прошли в кухню. Любашка достала из холодильника сверток. Сели за стол вместе, плечом к плечу, напротив окна. На кухонном столе, на квадрате белого света от уличного фонаря, Любашка развернула промасленную серую бумагу и отрезала два тонких кружка колбасы. -Хорошо пахнет. -Вкусная. -Говорят в Москве даже ананасы с бананами продают... -Любашка, денег подкопим, поедем в Москву в отпуск. Посмотришь. Дети Красную площадь увидят. -Поедем..., - она положила голову на плечо мужа и улыбнулась... В Москве Володя пробыл три с половиной месяца – почти всю зиму, и еще март захватил. Любашкин День Рождения пропустил. Когда вернулся, поехали праздновать в деревню к родителям. Смеркалось. За оконцем синел последний весенний снег. Гости разошлись. Володя сидел с тестем Яковом Никифоровичем за столом, уставленным тарелками с салом, пирогами с мясом, солеными огурцами, которые теща набрала из бочки в амбаре. Серьезный, уважаемый в деревне Яков Никифорович, был хозяйственным крепким мужиком. Его супругу, Александру Петровну, высокую крупную улыбчивую женщину с добрыми глазами, все знали, как гостеприимную хозяйку, которая каждого усаживала за стол и кормила до отвала. Тёща унесла со стола пустую бутылку «Столичной» и поставила новую. -Понимаешь, папка, – говорил Володя Якову, - мне тогда, там в Москве, в метро, так обидно стало. За всех. Ты за что воевал? Фашистов до Польши гнал. Чтобы нас хапугами в Москве называли, а? Яков Никифорович молча кивнул. Разлил по стопкам водку. -Папка, слушай, мне лет семь было, а Люське - четыре, зашли мы в избу, к соседским ребятам, а они - за столом. Колбасу едят. Отец у них, хоть и израненый весь, но пришел с войны. Понимаешь? Живой. А мы с Люськой никогда колбасу не ели. Видели только... В городе. Мать в колхозе получала только «трудодни» - муку. Безотцовщиной мы с Люськой росли... Стоим мы с ней на пороге, значит, с ноги на ногу переминаемся. Нас не приглашают. Сидят-жуют. Люська тоненько так тянет: «А наш тятя придет с войны тооже нам колбасу купииит...» Они молчат. Жуют. Люська опять: «А наш тятя придет с войны тооже нам колбасы купииит...» Люська маленькая совсем была, все ждала отца с войны, не понимала, что война то уж давно кончилась...» – Володя склонил голову и замолчал. -Едрит твою мать!!! – грохнул кулаком по столешнице тесть. И тоже склонился над столом. Обхватил голову р