— Валентина, — перебила Тамара Петровна резко, — я же прекрасно помню, сколько ты с мен...
— Валентина, — перебила Тамара Петровна резко, — я же прекрасно помню, сколько ты с меня брала раньше и сколько теперь просит Люда сама. Разница слишком большая для простого подорожания продуктов. Ты мне не темни, объясни толком. В трубке повисла пауза, тяжёлая, вязкая, полная невысказанного смущения. Люда, стоя у плиты, ощутила, как внутри разливается спокойное удовлетворение — наконец-то правда начинала проступать наружу без её прямого участия, естественным путём, через недоумение чужих людей. Тамара Петровна вошла на кухню бледная, растерянная, теребя край фартука. — Люда, милая, объясни мне, ради всего святого, что происходит? Валентина говорит одно, ты просишь другое, я вообще перестала понимать, кому и сколько я должна за твою работу. Люда отставила нож, вытерла руки и посмотрела на женщину прямо, без злости, спокойно, как смотрят на человека, которому предстоит узнать неприятную правду не по своей вине. — Тамара Петровна, я всегда готовила бесплатно, беря деньги только на продукты. Я узнала недавно, что Валентина Сергеевна брала с вас плату за мой труд, но мне эти деньги никогда не передавала. Я не знала об этом до последнего времени. Женщина охнула, прижав ладонь ко рту. — Так вот почему она всегда так странно отводила глаза, когда я спрашивала, всё ли Люде хватает… Господи, я же ей доверяла! Думала, честно распределяет между вами! Люда кивнула, стараясь держаться ровно, без лишних эмоций. — Сегодня я решила показать ей, что чувствую себя, узнав правду. Подняла цену вдвое, чтобы она сама поняла: так продолжаться не может. Тамара Петровна, всё ещё бледная, опустилась на табурет, обдумывая услышанное. — Ты права, деточка, ты совершенно права. Мне неловко, что я невольно оказалась замешана в этой истории. Но ты не переживай, я всё улажу с Валентиной, она мне ответит за такое. Праздник тем вечером прошёл странно — гости веселились, произносили тосты, а хозяйка то и дело бросала растерянные взгляды в сторону кухни, где Люда невозмутимо заканчивала последние приготовления, будто ничего не произошло. Уходя поздним вечером, Люда впервые за долгое время чувствовала не усталость от чужого праздника, а лёгкость человека, наконец сбросившего груз, который тащил слишком долго молча. Дома её ждал разговор, которого она боялась и одновременно жаждала. Свекровь встретила невестку в прихожей, лицо у неё было напряжённое, глаза избегали прямого взгляда. — Люда, нам нужно поговорить, — произнесла она тихо. Они устроились на кухне, привычном месте семейных обсуждений, и Валентина Сергеевна, комкая в руках полотенце, начала оправдываться, путаясь в словах. — Ты пойми, я не со зла. Просто ты столько времени тратишь, а расходы у нас общие, я думала, справедливо будет немного компенсировать… — Компенсировать себе, — перебила Люда спокойно, но твёрдо. — Не мне. Я готовила бесплатно, потому что хотела наладить с вами отношения, стать своей в семье. А вы всё это время использовали моё желание понравиться, зарабатывая на моём труде, ничего мне не рассказывая. Свекровь опустила голову, впервые за весь разговор не находя оправданий. — Ты права, — прошептала она наконец. — Мне стыдно. Я привыкла экономить, привыкла считать каждую копейку после смерти мужа, и, наверное, где-то потеряла границу между разумной хозяйственностью и… нечестностью по отношению к тебе. Прости меня, пожалуйста. Люда смотрела на женщину, некогда казавшуюся почти родной матерью, и чувствовала одновременно жалость и решимость. — Извинения приняты, но доверие так быстро не восстанавливается. Мне нужно время, чтобы понять, могу ли я снова чувствовать себя в этом доме своей, а не удобным источником заработка. В тот же вечер вернулся с работы Андрей, застав жену собирающей сумку с документами, а мать — сидящей на кухне в задумчивом молчании. Люда рассказала мужу всю историю честно, без утайки, ожидая любой реакции, даже недоверия. Но Андрей, выслушав, лишь сжал кулаки, лицо его побледнело от гнева.