И подумала: люди, которых надо быстро и по-человечески обслужить, — это ровно то, что я... — 27 августа 2026 г. в 12:22:18.157
И подумала: люди, которых надо быстро и по-человечески обслужить, — это ровно то, что я делаю восемь часов в день восемь лет. Помещение было одно. Первый этаж дома напротив, бывшее ателье «Силуэт», двадцать четыре квадрата, отдельный вход, витрина. Принадлежало Зое Ивановне. Той самой Зое Ивановне, с которой мама двадцать лет во вражде. История простая: в двухтысячных Зоя Ивановна залила нашу ванную, мама отсудила восемь тысяч, потом Зоя Ивановна подала встречный из-за трубы, потом был общий тамбур, потом мама писала в управляющую, а Зоя Ивановна — на маму. Не здоровались двадцать лет. Мама называла её «эта, из сорок первой». Я шла и репетировала речь. Речь не понадобилась. Зоя Ивановна открыла дверь — маленькая, в халате, с идеальной химией в свои семьдесят с чем-то — и сказала: — Оля? Заходи. Ты по помещению? — По помещению. — Люди тридцать пять просят, — сказала она сразу. — Мне из барбершопа звонили, взяли бы. Ты сколько потянешь? — Восемнадцать. — И внутренне умерла от своей наглости. Она смотрела на меня долго. — Двадцать. Первый месяц вообще не беру, пока ты там красишь. И платить будешь пятого числа, а не «Зоя Ивановна, я в среду». Согласна? Я кивнула. А потом не удержалась: — Зоя Ивановна, а почему? Вы же с мамой… Она усмехнулась и села на пуфик в прихожей. — Оля, я твою мать тридцать пять лет знаю. Я в окно на вас смотрела. Я видела, как ты в десять лет брата в коляске на пятый этаж волокла, потому что лифт стоял, а мать в это время с Тонькой на лавке сидела. Я видела, как ты с работы с сумками, а Костик твой во дворе стоит, и она ему бутерброды выносит. Матери твоей я ни в чём не верю. А тебе поверю. Иди договор писать. Я вышла и постояла в подъезде минуты три. Потому что бывший враг за одну минуту сказал мне то, чего мать не сказала за сорок три года. «Я видела, как ты волокла». Дальше было безумие. Июль, август, жара, я по ночам катаю валиком стены, днём работаю в наушниках — «здравствуйте, чем я могу вам помочь» — а между звонками считаю в тетрадке. Тетрадка, кстати, та самая, за которую мама меня язвила. Сорок восемь листов, в клетку, и калькулятор в телефоне. Стеллажи нашла бэушные, у мужика с закрывшегося склада: восемнадцать тысяч за всё и пять — «Газель» с грузчиками. Прилавок Соня с другом Артёмом собирали из вагонки, шурупы кончались дважды. Компьютер, сканер, принтер этикеток, касса — семьдесят четыре. Кондиционер самый простой, тридцать две, потому что летом там баня. Вывеска — девятнадцать. Камеры, интернет, свет, линолеум, краска, зеркала в полный рост, вешалки, стойка, стул в примерочную. Диванчик у входа за три тысячи с Авито — потому что я помнила ту женщину с супом на плите. Регистрация ИП, счёт, электронная подпись, договор с маркетплейсом, пакеты, скотч, термобумага. Триста восемнадцать тысяч. Восемьдесят четыре я оставила и не тронула — на плохие месяцы. Считала так: комиссия за выдачу маленькая, живёшь на объёме. В среднем выходило рублей тридцать пять с заказа. Аренда двадцать, коммуналка шесть, налог, интернет, расходники — итого около тридцати четырёх тысяч в месяц. Значит, тысяча выдач — это просто ноль. Просто чтобы не в минус. Дальше уже я. Дедлайн — первое сентября, потому что дальше кончались мои деньги на съём и начиналась паника. Мама говорила ровно одно: — Прогоришь. Ты же в бизнесе ни бум-бум. Костя вот пробовал, у него голова к этому. — Мам, у Кости прогорело шесть раз. — Так люди подводили! Квартиру нашла в том же районе. Гагарина, однушка, двадцать три тысячи, окна во двор, ремонт из девяносто восьмого, хозяйка Тамара Викторовна, кошек нельзя. Согласилась сделать нам временную регистрацию на год — Соне для школы и поликлиники нужна была. Пешком до школы пятнадцать минут. Переезжали двадцать восьмого августа. И в этот же день в квартиру заехал Костя. На такси, загорелый, в новой футболке, два чемодана и телевизор.