Игорь с каждым месяцем становился всё беспардоннее. Если раньше он хотя бы мог сказать ...
Игорь с каждым месяцем становился всё беспардоннее. Если раньше он хотя бы мог сказать «спасибо», прежде чем начать критику, то потом благодарность исчезла вовсе. Он возвращался с работы, садился за стол, пробовал еду и начинал комментировать так, будто перед ним не человек, который старался, а кухонный сервис, не оправдавший ожиданий. — Что это за котлеты? Почему такие жёсткие? — Ты опять купила не тот рис. — Салат как трава. — Чай холодный. Марина несколько раз пыталась поговорить с ним спокойно. — Игорь, мне неприятно, когда ты постоянно сравниваешь меня с мамой, — сказала она однажды вечером. — Я не она. Я готовлю по-своему. Он удивился искренне. — А что такого? Я же не специально тебя обидеть хочу. Просто мама действительно готовит лучше. — Но ты можешь хотя бы не повторять это каждый день? — Если это правда, почему я должен молчать? Эта фраза как будто стала его жизненным принципом. «Это правда, почему я должен молчать?» Под её прикрытием можно было говорить что угодно: грубость, унижение, презрение. Всё сводилось к тому, что виновата жертва — раз не умеет принимать «честность». Ссоры у них уже случались. Но раньше Марина либо плакала, либо уходила в комнату, либо замолкала на весь вечер. Игорь через несколько часов мог как ни в чём не бывало подойти с вопросом, поглаживая её по плечу: — Ты что, обиделась, что ли? Ну не дуйся. Я же любя. Я хочу, чтобы у нас дома была нормальная еда. Это «любя» добивало сильнее любой грубости. Потому что под видом заботы ей предлагали смириться с тем, что её личность, усилия и достоинство ничего не стоят по сравнению с правом мужа оценивать. Однажды Марина нарочно перестала готовить на два дня. Купила полуфабрикаты, салаты из магазина, заказала пиццу. Игорь тут же начал недовольно кривиться. — А домашнего ничего не будет? — Нет, — спокойно сказала Марина. — Раз тебе всё не так, ешь это. Он посмотрел на неё и ответил с неприятной усмешкой: — Ну да. Готовить-то сложно. После этих слов она сорвалась и расплакалась прямо за столом. Игорь покрутил головой, будто совершенно не понимал, откуда такая реакция. Самое страшное было в том, что Марина постепенно начала сомневаться в себе не только на кухне. Если человек день за днём слышит, что он всё делает не так, это расползается дальше. Она стала чаще извиняться на работе, даже когда не была виновата. Стеснялась звать гостей. Боялась пробовать новые блюда. На автомате говорила: «У меня не очень получается», ещё до того, как кто-то успевал что-то оценить. Иногда она ловила себя на мысли, что живёт как будто рядом с внутренним экзаменатором, у которого всегда готова красная ручка. Тем вечером, когда всё взорвалось, Марина с самого утра была напряжена. На работе в клинике выдался тяжёлый день: один пациент устроил скандал из-за перенесённой записи, потом сломался терминал, затем одна из ассистенток не вышла в смену. К шести вечера Марина уже чувствовала себя выжатой. Но по дороге домой всё равно зашла в магазин, купила хорошую курицу, овощи и зелень. Ей хотелось мира. Хотелось хотя бы одного вечера, который не закончится колючим «мама лучше». Она сварила прозрачный бульон, сделала домашнюю лапшу, добавила морковь, картофель, приправила всё так, как любила сама. Суп пах по-домашнему. Даже она, уставшая и раздражённая, почувствовала вдруг тихую надежду: может, сегодня всё будет нормально. Игорь пришёл в начале девятого. Разулся, бросил ключи на полку, быстро поцеловал Марину в щёку. — Есть что-нибудь? — Суп готов, — ответила она. Он сел за стол. Марина поставила перед ним тарелку. Сама села напротив. Ей даже хотелось услышать обычное человеческое «спасибо». Но вместо этого он взял ложку, попробовал и поморщился так, будто ему дали что-то испорченное. — Фу, — сказал он и демонстративно выплюнул бульон обратно в тарелку. — Господи, Марина, ну как так можно? Это помои для свиней. Ты сама это пробовала вообще? Она не сразу поняла, что произошло. Несколько секунд просто сидела и смотрела. — Что?