— Я его не выращу, — сказал Тимофей, и каждое слово падало, как камень в воду. — Я его ... — 22 июля 2026 г. в 03:50:28.350
— Я его не выращу, — сказал Тимофей, и каждое слово падало, как камень в воду. — Я его растил три года и я не его отец. Ты меня лишила права выбора. Ты поставила меня перед фактом. Ты понимаешь разницу? Если бы ты пришла ко мне и сказала: «Тима, я беременна, но есть шанс, что ребёнок не твой», я бы принял решение. Может быть, я бы сказал — ладно, будем растить вместе, потому что ребёнок ни в чём не виноват. А может, и не сказал бы. Но это было бы моё решение. А ты его у меня украла. Олеся закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Соня подумала, что звук этот напоминает ей вой пожарной сирены, такой же пронзительный и неприятный. Ей не было жалко эту женщину, ни капли, потому что она слишком хорошо представляла себе состояние брата, который три года жил в иллюзии, а теперь его мир разлетелся на куски, и каждый осколок надо было ещё как-то собрать и понять, что со всем этим делать. — Я не выгоняю вас на улицу, — сказал Тимофей, когда Олеся немного утихла и только всхлипывала, утирая нос рукавом дорогой кофты, которую он же ей и купил. — У тебя есть месяц, чтобы найти квартиру и съехать. Я перевёл тебе пятьдесят тысяч, на первое время хватит. Матвею я купил вещей, там на тридцать тысяч примерно, куртки на вырост, обувь, игрушки. Я не зверь, я понимаю, что мальчик не виноват. Но жить со мной вы больше не будете, и папой он меня пусть больше не зовёт. Я ему никто. — Ты ему отец! — вскинулась Олеся, но Тимофей поднял руку, и она замолчала. — Я ему никто, — повторил он. — У него есть настоящий отец, и пусть теперь тот решает, как дальше жить. А я умываю руки. Я и так слишком много вложил в эту семью, которая оказалась не моей. Когда Олеся ушла, наконец, хлопнув дверью, Соня села рядом с братом на диван, и они долго молчали, и только потом Тимофей сказал: — Знаешь, что самое гадкое, Сонь? Я не могу его ненавидеть. Я смотрю на его фотографии в телефоне и не могу заставить себя злиться на пацана. Он же маленький, он же действительно ни при чём. Но и любить его, как раньше, я уже не могу. Потому что теперь я смотрю на него и вижу её враньё. Каждый его жест, каждое слово — всё напоминает мне о том, что меня использовали. Соня взяла брата за руку, и он сжал её пальцы в ответ, и в этом пожатии было больше слов, чем в любых утешениях. — Слушай, Тим, — сказала она, — ты всё правильно сделал. И я тебе скажу как есть — я бы на месте Олеси никогда не стала врать. Вот вообще. Если бы мне мужик сказал: хочу тест ДНК, я бы ответила: да ради Бога, поехали прямо сейчас, потому что мне скрывать нечего. Это же элементарно — если ты честна, тебе тест не страшен. А все эти вопли про доверие, это дно, брат. Самое настоящее дно. Когда человек прикрывает враньё разговорами о высоких материях — это грязь, и я рада, что ты это увидел сейчас, а не через десять лет, когда Матвею было бы тринадцать и он уже вошёл бы в подростковый возраст. — Она родителей своих на меня натравила, — сказал Тимофей. — Отец её звонил вчера. Орал, что я скотина, что я семью разрушил, что надо было жить дальше и не ворошить прошлое. Представляешь? Он, оказывается, знал. Они оба знали. Она им сказала ещё когда беременная была. И они её покрывали. — Да ты что?! — Соня даже привстала от неожиданности. — То есть вся эта семейка знала, что ребёнок не твой, и три года молчала в тряпочку, а теперь ты у них же и виноват?