— Лесь, при чём здесь доверие? — Тимофей попытался говорить мягко. — Я хочу просто знат... — 22 июля 2026 г. в 03:49:59.669
— Лесь, при чём здесь доверие? — Тимофей попытался говорить мягко. — Я хочу просто знать. Имею я право или нет? Если тебе скрывать нечего, то какая разница, сделаем мы тест или нет? Это же просто бумажка, которая подтвердит то, что ты и так знаешь. — Ах, бумажка! — она почти кричала, и слёзы брызнули у неё из глаз, но это были какие-то злые слёзы, слезы страха, который она пыталась прикрыть возмущением. — Ты меня в подозреваешь в измене! Ты понимаешь, что ты меня обвиняешь в том, что я тебе наставила рога, родила от кого-то, а тебя заставила растить? Ты считаешь меня такой тва.рью? — Я тебя ни в чём не обвиняю, я просто хочу факты, — сказал Тимофей, но она уже не слушала. Она кричала, потом схватила телефон и позвонила матери. И через полчаса тёща уже сидела у них на кухне и смотрела на Тимофея так, будто он только что публично опозорил её дочь на городской площади. — Тимофей, ты что же это удумал? — тёща говорила нараспев, но с язвительными нотками. — Ты мою дочь за шал.аву держишь? Да она на тебя молилась, когда ты с ней сошёлся! Она тебе сына родила, а ты ей такую благодарность выкатываешь. Тест, ирод, решил делать? Да кто тебе в голову вбил эту дурь? Сестра твоя, небось? Она всегда нас недолюбливала! Соня действительно недолюбливала эту семейку, но никогда не лезла в дела брата, пока он сам не попросил её совета. И когда он позвонил ей в тот вечер и рассказал о разговоре, Соня сказала прямо: — Тимоха, ты мужик или тряпка? Ты ребёнка три года содержишь, бабки в дом несёшь, а теперь тебе и вопрос задать нельзя? Делай тест, и если он твой, извинишься, цветов купишь, на колени встанешь. Но если не твой, ты имеешь право знать. Не позволяй ей ездить тебе по ушам этими бабскими штучками про доверие. Доверие, когда правда есть, а когда ложь, то это не доверие, а затыкание рта. Тимофей и сам всё понимал, но ему нужно было услышать это от кого-то ещё, от человека, которому он верил, как самому себе. Соня была именно таким человеком. На два года младше, но всегда будто старше по рассудку, всегда собранная, резкая, не терпящая вранья. Он знал, что может на сестру положиться. Он сделал тест тайно, взял слюну у Матвея, когда они остались вдвоём и мальчик уснул после прогулки. Тимофей минут пять стоял над ним с ватной палочкой в руке, чувствуя себя последним гадом, потому что ребёнок-то ни в чём не виноват, ребёнок даже не понимает, что сейчас происходит, и его тёплое дыхание, пахнущее молоком и печеньем, обдавало Тимофею руку, пока он осторожно проводил палочкой по внутренней стороне щеки спящего мальчика. Тёща потом, когда всё вскрылось, кричала ему в трубку, которую Олеся специально включила на громкую связь: — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты семью разрушил! Жили же хорошо, жили бы и дальше! Матвей тебя папой зовёт, он к тебе привязан, а ты его, получается, бросил? Ради какой-то бумажки? Да кто так делает, Тимофей? Нормальные люди живут, детей растят, а ты по лабораториям шляешься! — Это вы так живёте, — сказал Тимофей, и голос у него был спокойный, но такой тяжёлый, что Соня, сидевшая рядом, почувствовала, как у неё по спине пробежал холодок. — Вы живёте, прикрывая враньё разговорами о доверии, а я так не хочу и не буду. Ваша дочь знала, что Матвей не от меня, и молчала три года. Три года, Нина Ивановна! Три года я спал с ней в одной постели, возил её на море, купил ей машину, взял кредит на квартиру, а она мне каждый день в лицо улыбалась, зная, что ребёнок не мой. И вы мне сейчас говорите, что это я семью разрушил?