Искупление
Искупление Кира всегда просыпается в шесть, для этого ей не нужен будильник. Просто в шесть утра мир ещё достаточно тих, чтобы можно было дышать, не чувствуя вины за каждый свой вдох. Она лежит минуту, глядя в потолок, на трещину, которая ползёт от люстры в угол у окна, и беззвучно, одними пальцами, говорит потолку: «Привет». Пальцы складываются в знакомый жест, привычный, как сердцебиение. Руки у неё красивые – длинные, с тонкими запястьями, – и когда она говорит ими, кажется, что в воздухе распускаются цветы. Так однажды сказала глухая девочка в очереди к терапевту. Кира тогда заплакала, и девочка испугалась – решила, что сделала что-то не так. Нет, малышка. Ты всё сделала правильно, дело не в тебе. Просто я не заслужила ни цветов, ни красоты. Почти сразу Кира встаёт, идёт на кухню и варит кофе. За окном ноябрь, мокрый снег скользит по стеклу, и Кира отмечает, что снег похож на вату, которой мама заклеивала окна в детстве. Вата была серой, пыльной, но мама говорила: так теплее. Тогда они с мамой ещё говорили. Тогда мама ещё смеялась. Тогда у них ещё был Даня. Кире было двенадцать, когда она потеряла брата. Двенадцать – это уже достаточно взрослый возраст, чтобы нести ответственность. Так сказал отец тогда, и с тех пор она несёт этот груз вины на своих плечах. Она должна была присматривать за ним, потому что знала, что он не такой, как все. Когда родители объяснили, что брат не слышит, Кира не поняла сначала – как это, не слышит? Она подходила к нему, когда он спал, и шептала в самое ухо: «Даня, Даня, Даня», – а он не просыпался. – А как он будет говорить? – спросила тогда она. Мама заплакала, а папа сказал: – Он не будет говорить. Но есть язык жестов, с его помощью мы сможем понимать его, а он нас. Кира выучила язык жестов с таким отчаянием, словно от этого зависела её жизнь. Ей нужно было рассказать брату про облака, про жуков, про то, почему кошка не дружит с собакой. Она говорила ему руками: «Смотри, это облако похоже на зайца». Он смеялся, и Кира слышала этот смех внутри себя – так, как не слышала больше ни одного звука в мире. А потом была ярмарка. Площадь, полная людей. Сладкая вата, розовая и липкая, которую Даня никогда не пробовал, и Кира хотела купить ему самую большую. Она отпустила его руку. Всего на секунду, чтобы достать деньги. Всего на одну секунду, которой оказалось достаточно, чтобы потерять его. Когда она обернулась, его не было. Сначала она не испугалась. Подумала: отошёл к ларьку с игрушками. Но там его не было. Не было и у тира, где они только что долго стояли. Кира побежала. Быстрее. Ещё быстрее. Она кричала его имя, но он не мог её услышать. Она махала руками, показывала жестами: «Я здесь!» – но вокруг были чужие спины, чужие лица, а Дани нигде не было. И родителей не было, чтобы ей помочь, – они поехали продавать машину, почему-то очень переживали, кажется, что-то в ней было не так, и они боялись, что сделка сорвётся в последний момент. И Кира искала Даню одна. Час. Два. Три. Милиция была уже потом. Мать, севшая прямо на пол в отделении. Отец, который сказал: «Ты должна была смотреть за ним». И Кира, которая вдруг поняла, что звук может кончиться не только у того, кто не слышит. В ней что-то выключилось тогда, и она перестала говорить на три месяца. Врачи сказали: психогенная немота, пройдёт. И она прошла, конечно. Голос вернулся. А Даня – нет.