Это случилось в том возрасте, о котором потом не остаётся цельных воспоминаний, только ...
Это случилось в том возрасте, о котором потом не остаётся цельных воспоминаний, только обрывки: запах, свет, голос. Мне было три с половиной года. На кухне, за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими цветочками, начиналось наше с мамой главное таинство. Она доставала не книгу, а большую самодельную азбуку — картонные листы, на каждом нарисована буквица, а вокруг неё целый мир. «А» — не просто палочка с перекладинкой. Это был Аист, несущий в клюве Абрикос для Анютиных глаз. Мамины пальцы водили по контуру буквы, и я старательно повторяла движение своим карандашом, выводя каракули на листе. Не было скучных упражнений «запомни-повтори». Была игра в волшебников, которые из тридцати трёх закорючек могут сложить целую вселенную. Потом появились слоги. Ма-ма, па-па, до-мик. Они жили у нас на кухне. «Смотри, — говорила мама, помешивая суп, — это не просто «ка-ша». Это «КА-ША». И вот уже буквы «К» и «А», знакомые по картинкам, взялись за руки и пошли вместе, рождая смысл. Первое самостоятельно прочитанное слово было «МАМА». Я выцарапала его палочкой на песке во дворе и замерла от изумления. Эти значки, которые мы с ней так долго изучали, вдруг ожили и позвали её, превратились в неё. Это было колдовство, доступное мне. К пяти годам мир окончательно раскололся на два: тот, что вокруг, и тот, что спрятан между обложками. Мама уже не учила, а снабжала. Она приносила из библиотеки стопки книг, будто провизию для долгого путешествия. Мы читали вместе, лёжа на диване, её палец скользил по строчкам. Она никогда не торопилась, не говорила: «Дальше сама». Её голос, читающий про Дюймовочку или капитана Врунгеля, был таким же уютным и надёжным, как свет настольной лампы в ранних сумерках. Я засыпала под него, и буквы смешивались со снами. Потом школа, университет, работа. Жизнь становилась быстрее и шумнее. Но всегда, в сумятице дней, оставался тот самый якорь — открытая книга. В метро, в очередь, в десять вечера после тяжёлого дня. Параграф, страница, глава. Это был не побег от реальности, а возвращение в самую её суть, к тому чистому состоянию, когда мир только-только собирается из букв, как из кубиков. Сейчас, держа в руках новую книгу, я снова чувствую ту же дрожь открытия, что и в три с половиной года перед листом с нарисованным Аистом. Я благодарна маме не за то, что она «дала инструмент». Я благодарю её за то, что она подарила мне целый мир. Она не учила меня читать. Она взяла меня за руку и ввела в бесконечную страну, где навсегда осталась дверца, через которую можно вернуться в тишину кухни, под свет лампы, к голосу, который стал первым голосом этой страны — голосом любви к слову. И каждый раз, когда я открываю книгу, я снова там. Это самый прочный и самый драгоценный подарок моего детства, который длится всю жизнь.