Шёл сегодня по серому, унылому, грязному Челябинску — отвратительному, как, пожалуй, по...
Шёл сегодня по серому, унылому, грязному Челябинску — отвратительному, как, пожалуй, почти все российские города в марте, — и вспоминал жуткую повесть Ивана Шмелёва «Солнце мёртвых» о временах Гражданской войны. Безымянный рассказчик — интеллигент, пытающийся выжить в условиях голода и разрухи в Крыму, — наблюдает за происходящим вокруг, сопереживает людям и животным, вспоминает прошлое и размышляет о смысле жизни. Его единственными друзьями становятся домашние птицы: павлин, индюшка и куры. Он делит с ними скудный паёк, заботится о них и с горечью наблюдает за их медленной гибелью — от голода и хищных птиц. С той же горечью он смотрит, как соседи, охваченные ужасом и голодом, медленно опускаются и теряют человеческий облик. Люди воруют друг у друга, убивают за еду, едят падаль, сдают властям знакомых ради собственного спасения. В городке обосновались матросы-большевики, которые грабят и убивают местное население. Они проводят массовые расстрелы, издеваются над людьми, пойманными в горах «зелёными» — противниками новой власти. В городке остаётся всё меньше жителей: многие умирают от голода, другие бегут за границу. На фоне этого ужаса рассказчик вспоминает мирную жизнь до революции — цветущие сады, гостеприимных людей, радость труда. Он пытается найти смысл в происходящем, понять, как мир мог так измениться. В конце повести рассказчик, оставшийся совсем один, встречает старого татарина, который приносит ему гостинцы — хлеб, фрукты, табак. Этот простой акт человеческой доброты в мире, где царит зло, возвращает ему надежду: человеческая душа всё ещё жива. Шмелёв ненавидел советскую власть: его единственного сына — белогвардейского офицера — расстреляли как раз большевики. А я думал о том, кто мог бы стать для меня тем самым метафорическим татарином, которого я так хотел бы встретить, чтобы снова поверить в человеческую душу. Поэтому я шёл в своём любимом красном пальто, давшем имя этому каналу, в британском котелке и лаковых туфлях — и это был мой личный вызов мартовскому серому миру. Я думал лишь о том, что история, к счастью, не линейна: прошло сто лет, солнце мёртвых взошло — но пройдёт время, и оно закатится за горизонт, и будет другое солнце. А опера «Снегурочка» Римского‑Корсакова в постановке нашего театра — яркая и звучная, но такая же сложная, как весь русский путь. Было хорошо.