ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД Глава 4. Следующие два года превратились для Антона и Маши в бесконечный, зацикленный чертёж, где вместо изящных линий, стеклянных куполов и парящих мостов были безликие коридоры клиник, графики электроэнцефалограмм и холодная латынь медицинских заключений. Диагноз, который им в итоге выставили в главном научно-исследовательском центре Мирии, напоминал удар молотка по хрупкому стеклу. Редкая, неуклонно прогрессирующая генетическая патология. На всю Родонию таких детей было от силы пара десятков. Государственные протоколы лечения предлагали лишь «симптоматическую и поддерживающую терапию» — красивое медицинское словосочетание, за которым скрывалось простое, беспощадное и страшное: «Мы ничего не можем сделать, медицина бессильна, просто смотрите, как она угасает». Антон впервые в жизни столкнулся с тем, что его главное суперсвойство — умение договариваться, пробивать головой любые стены, находить редчайшие материалы и привлекать миллионные инвестиции — внезапно умножилось на ноль. Перед этой глухой медицинской стеной его деньги и связи не стоили ничего. Они продали строящийся загородный дом, проект которого Маша когда-то лелеяла с такой любовью. Перевели «Облако» в режим автономной работы, оставив оперативное управление на замов, и тратили все доходы бюро на заграничных консультантов. Антон заказывал из-за рубежа ампулы, которые стоили как бюджет маленького провинциального театра, но Кире становилось только хуже. Девочка, которая когда-то пыталась ловить солнечных зайчиков в их офисе на девятнадцатом этаже, теперь почти не вставала с кроватки. Её огромный мир сузился до размеров детской комнаты с кремовыми птицами на обоях. В один из таких серых, удушливых осенних дней Антон сидел на кухне, обхватив голову руками. На столе остывал нетронутый чай. В углу негромко бормотал телевизор — они теперь почти не выключали его, просто ради хоть какого-то фонового шума, заглушающего тяжёлое, прерывистое дыхание Киры из соседней комнаты. — «...Ввиду продолжающейся агрессивной риторики со стороны Уславии, правительство Родонии призывает коллег к сдержанности», — вещал диктор из экрана, пока на заднем плане сменялись кадры какого-то дипломатического саммита. — «Политические эксперты отмечают охлаждение в двусторонних отношениях, однако министерства заверяют, что торгово-экономические связи продолжают функционировать в прежнем режиме...» Антон раздражённо нажал на кнопку пульта, гася экран. Плазма послушно потухла. — Идиоты, — хрипло выговорил он в пустоту кухни. — Занимаются какой-то хернёй. Спорят, заявления строчат... Да какая разница, кто там что с трибуны сказал, если дети умирают? Маша, вошедшая на кухню с бледным, осунувшимся лицом и тёмными тенями под глазами, тихо села рядом. Отношения между политиками Родонии и соседней Уславии натягивались уже не первый месяц, но для Маши и Антона этот телевизионный цирк казался мыльной оперой, разыгрывающейся на другой, бесконечно далёкой планете. Какое им было дело до чужих дипломатических войн и взаимных упрёков, когда их собственная, самая главная во всей вселенной опора — их Кира — разваливалась на части? — Антошка, — Маша положила свою сухую, холодную ладонь на его затылок и нежно провела пальцами по волосам. — Профессор из центра сегодня звонил. Лично. Сказал, что новые анализы совсем плохие. Они больше не знают, что колоть, Антон. Все доступные протоколы исчерпаны. Нас выписывают домой. Насовсем. Антон поднял на неё глаза, в которых впервые за всё время их знакомства, начиная с той студенческой скамьи в 402-й аудитории, не было ни капли уверенности. Он, построивший десятки сложнейших зданий в Мирии, способный рассчитать и удержать любую несущую конструкцию, сейчас физически понимал: главная опора его жизни трещит по швам, и у него нет ни одного инструмента, чтобы её удержать. Впереди была только глухая, чёрная и немая стена бессилия. #пробапера@elenadefektolo