ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД Глава 8. Июль встретил Долину Златогорья оглушительным, звенящим стрекотом цикад и густым, сладким ароматом той самой лаванды, которую Маша вместе с Леной высадила вдоль центральных дорожек. Фиолетовые соцветия покачивались от горного ветра, и казалось, что вся долина дышит в такт этому мягкому движению. Первый совместный лагерь фонда «Облако» собрал тридцать семей. Пятнадцать приехали из загазованных, шумных мегаполисов Родонии, включая Мирию, а ещё пятнадцать — из разных уголков Уславии. В самый первый день взрослые держались обособленно, почти настороженно. Сказывалась не разница культур — они были похожи и понимали друг друга без переводчиков, — а глубокая, въевшаяся в подкорку зажатость людей, которые привыкли на родине прятать своих особенных детей от косых взглядов прохожих. Матери из Родонии тихо сидели на веранде нового корпуса, со страхом поглядывая на уславийских специалистов, а отцы сосредоточенно изучали чертежи пандусов, боясь завязать разговор. Но дети разрушили эти невидимые барьеры за пару часов. Им не нужны были инструкции министерств, чтобы начать дружить. Маша стояла у края деревянной левады, где доктор Олег проводил первый сеанс иппотерапии. На спине огромного, добродушного гнедого коня по кличке Буран сидел семилетний Егорка из родонийского Елисбурга. Его ноги, скованные тяжёлой спастикой, поначалу судорожно и сильно сжимали бока животного. Мальчик боялся высоты, его губы дрожали, а на глазах наворачивались слёзы. Олег шёл рядом, плавно ведя Бурана под уздцы, и что-то тихо, напевно приговаривал на уславийском. С другой стороны коня подстраховывала Лена, бережно придерживая Егорку за пояс. Через три круга случилось то, во что врачи в Мирии никогда бы не поверили. Спастика начала отпускать. Маленькие ножки Егорки расслабились, послушно повторив анатомическое движение спины коня. Мальчик осторожно разжал кулачок, дотронулся до густой, нагретой солнцем гривы Бурана и вдруг звонко, на всю долину, рассмеялся. На деревянной скамейке у загона навзрыд заплакала его мама — женщина с серым от хронической усталости лицом, которая не видела улыбки своего сына последние три года. И тут же к ней со скамьи поднялась уславийская мать, чей ребёнок с точно таким же диагнозом ждал своей очереди, мягко, по-родному обняла её за плечи и молча протянула бумажный платок. В этот миг две женщины, выросшие под разными флагами, плакали об одном и том же. О своей боли и о своей внезапной, робкой надежде. Вечером на большой поляне посреди долины разожгли огромный костёр. Богдан притащил гору сухих сосновых веток, которые трещали и бросали в звёздное небо горсти искр. Антон вместе с другими отцами из Родонии пёк в золе картошку, пачкая пальцы в саже и весело споря о тонкостях устройства автомобильных двигателей. Богдан достал гитару и запел тихую уславийскую песню о доме. Родонийские мужчины сначала молча слушали, а потом начали тихонько подпевать, на ходу улавливая простой и близкий мотив. Дети в это время возились прямо на мягкой траве, устроив весёлую кучу-малу вместе с добродушными лабрадорами. Маша смотрела на это пламя, на эти смеющиеся лица, на уславийских и родонийских родителей, которые подливали друг другу чай из огромного закопчённого термоса, и чувствовала, как из её собственного сердца уходят последние осколки ледяной стужи. Она прижалась щекой к тёплому плечу Антона, и по её лицу потекли слёзы. Но это были совершенно другие слёзы — очищающие слёзы абсолютного, мармеладного счастья. Их Киры не было здесь физически. Но её короткая, хрупкая жизнь стала единственной причиной того, что прямо сейчас, в Долине Златогорья, тридцать других обречённых детей были защищены, счастливы и живы. #пробапера@elenadefektolo