От этой мысли пальцы сжались в кулаки. Она разжала их по одному, медленно, глядя на сво...
От этой мысли пальцы сжались в кулаки. Она разжала их по одному, медленно, глядя на свои ногти. Лак облупился на безымянном пальце. Она не красила ногти уже месяц. Автобус качнулся на повороте, и банка с огурцами стукнула в стенку сумки глухим, плотным звуком. Галина достала телефон и открыла переписку с Костей. Последнее сообщение: «Завтра.» Отправлено ею. Прочитано им. Без ответа. Она пролистала выше. Месяцы их переписки уместились в одну прокрутку экрана. «Купи молоко.» «Лёвка не звонил?» «Задержусь.» «Ок.» «Доехала?» «Да.» Десять слов в день. Иногда пять. Иногда ноль. Вот он, весь их последний год: «задержусь», «ок», тишина. Она открыла дверь своим ключом. Ключи были запасные, из маминого серванта, тяжёлые, с брелоком-матрёшкой, который Лёвка подарил бабушке в первом классе. В прихожей пахло иначе. Не плохо. Просто иначе. Другой кондиционер для белья или другой шампунь, или просто за неделю воздух в квартире сменился, как меняется вода в аквариуме. Она сняла обувь, прошла в кухню и остановилась. На столе стояли две чашки. Две. Одна его, синяя, с надписью «Boss». Вторая чужая. Белая, без рисунка, чуть меньше. Галина никогда её не видела. Она стояла и смотрела на эту чашку. Белую, обычную, ничем не примечательную чашку, из которой кто-то пил чай на её кухне, за её столом, может быть, утром, может быть, вчера. И Костя даже не убрал. Не вымыл. Не спрятал. А может, не посчитал нужным. В груди что-то дрогнуло. Не боль, не злость. Что-то другое. Будто последний кирпич встал на место в стене, которую она строила одиннадцать дней. Костя вышел из комнаты. Он был в домашних штанах и серой футболке, небритый, с тёмными кругами под глазами. Ему тридцать девять, но сейчас он выглядел на все пятьдесят. Или это она впервые за долгое время посмотрела на него без привычки. - Привет, - сказал он. - Привет. Он увидел, куда она смотрит. На чашку. Белую чашку на столе. - Это… - Я поняла. - Галь. - Она была здесь. - Один раз. - В нашей квартире. - Да. Он сел на стул. Тот самый, левый, у стены. Его стул. Руки положил на стол, пальцы переплёл. Костяшки побелели. - Я не хотел, чтобы так. - Как ты хотел? - Не знаю. По-другому. - По-другому это как, Костя? Ты привёл её сюда. В квартиру, где живёт твой сын. Где я двенадцать лет мыла полы. Где наши фотографии висят в коридоре. Он молчал. - Ты хоть снял фотографии? - спросила она, и голос дрогнул впервые за весь разговор. - Нет. - То есть она видела наше свадебное фото и всё равно пришла. - Галя, пожалуйста. - Что «пожалуйста»? Она не кричала. Говорила тихо, и от этого было страшнее. Она сама это чувствовала: как слова выходят ровные, плотные, каждый на своём месте, а внутри всё трясётся. Они просидели на кухне два часа. За окном стемнело. Галина не включала свет, и они говорили в сумерках, в синеватом свете от окна, и тени ложились на стены длинными полосами. Он рассказал про Риту. Тридцать один год, из Воронежа, приехала в Москву четыре года назад. Снимает квартиру в Бирюлёво. Работает в бухгалтерии. - Она знает про меня? - Знает. - И ей всё равно? - Она говорит, что не претендует. Галина усмехнулась. Горькая, кривая усмешка, от которой свело скулы. - Не претендует. Она уже в моей квартире чай пила. Костя потёр переносицу большим и указательным пальцем. Жест, который она знала двенадцать лет. Он делал так, когда не знал, что говорить. - Почему? - спросила Галина. Главный вопрос. Простой и невозможный. - Потому что я устал. - От чего? - От всего. От ощущения, что я всё делаю неправильно. Что я всегда виноват. Что мне нельзя просто прийти домой и быть. - Ты мог мне это сказать. - Я пытался. - Когда? - Год назад. Два года назад. Ты сказала, что я выдумываю. Что у нас нормальная семья и нечего раскачивать лодку. Галина замерла. Потому что вспомнила. Тот разговор, когда он сел рядом на диване и начал что-то про «нам надо поговорить», а она отмахнулась, потому что устала после работы и не хотела слышать очередные жалобы. Она отмахнулась.