- Галя, я правда не знаю. Мне с ней легко. С тобой мне давно нелегко.
- Галя, я правда не знаю. Мне с ней легко. С тобой мне давно нелегко. Часы-ходики тикали. Галина закрыла глаза. - Мне с тобой тоже нелегко, - сказала она. - Но я не пошла искать лёгкое. Он ничего не ответил. Она повесила трубку. Ночью она не спала. Лежала в бывшей своей комнате, на диване, который помнил её пятнадцатилетнюю, и смотрела в потолок. Трещин тут не было. Мама штукатурила три года назад, позвала мастера, всё было ровное, гладкое, белое. Мысли не были ровными. Они метались, как кошка в закрытой комнате, из угла в угол. Полгода. Сто восемьдесят дней, плюс-минус. Все эти месяцы она жарила ему котлеты, стирала его рубашки, засыпала рядом с ним, а он думал о женщине по имени Рита из соседнего отдела. О женщине, с которой легко. А с ней, выходит, тяжело. С ней, которая за двенадцать лет ни разу не устроила скандал на пустом месте, которая работала, тянула дом, возила Лёвку на секции и к врачам, которая каждый август делала заготовки, хотя ненавидела стоять у плиты в жару. Тяжело. Она повернулась на бок. Подушка пахла лавандой. Мамин порошок. А может, правда тяжело. Может, они оба устали так, что перестали замечать друг друга. Она приходила с работы и включала сериал. Он приходил и уходил в телефон. Ужин в тишине. Два человека в одной квартире, каждый в своём коконе. Когда они в последний раз разговаривали? Не про Лёвку, не про деньги, не про «купи хлеб». Просто разговаривали. Она не помнила. Утром позвонила подруга. Людмила, сорок один год, разведена, двое детей, голос резкий и быстрый, как скоростной поезд. - Ты чего в Подольске? - Откуда знаешь? - Костя звонил Серёже. Серёжа сказал мне. Серёжа, бывший муж Людмилы. Они с Костей дружили. Мир тесный, как эта кухня. - Что Костя сказал? - Что ты уехала к маме подумать. Что он не понимает, что происходит. Галина засмеялась. Коротко, без радости. - Он не понимает. - Галь, что случилось? - У него женщина. - Как? - Полгода. Коллега. Рита. Людмила замолчала. В трубке был слышен детский крик и звук льющейся воды. - Ты ему сказала, что знаешь? - Вчера. - И что он? - Сказал, что с ней легко. - Козёл, - сказала Людмила. - Прости, но козёл. С ней легко. А ты ему двенадцать лет котлеты жаришь. - Люд. - Что? - Не помогает. - Я знаю. Прости. Приезжай ко мне, если хочешь. Или хочешь, я к тебе? - Нет. Я тут пока. Она положила трубку и посмотрела на мамину кухню. Солнце пробивалось через тюль и ложилось на стол тёплыми пятнами. Пыль плавала в воздухе, медленная, золотая. Было тихо. Было почти красиво. На шестой день Костя позвонил сам. - Галя, нам надо поговорить. - Мы говорим. - Не по телефону. Нормально. - Нормально это как? - Приезжай домой. Или я приеду. Она подумала. Мама в соседней комнате вязала, спицы постукивали. - Не надо сюда. Я приеду. - Когда? - Завтра. Она нажала отбой и сидела минуту, две, пять. Потом встала и пошла собирать сумку. Тех же вещей стало почему-то больше: мама положила банку огурцов, пакет с пирожками и шерстяные носки. - Мам, лето скоро. - Носки всегда нужны, - ответила Зинаида Павловна и поправила очки. Галина обняла её. Мама была маленькая, ниже на голову, и пахла валерьянкой, луком и чем-то ещё. Домом. Тем самым, где Галине было пятнадцать и всё было впереди. - Ты справишься, - сказала мама, не отстраняясь. - Откуда ты знаешь? - Потому что ты моя дочь. Они постояли так полминуты. Потом Зинаида Павловна похлопала её по спине и сказала: - Иди. Автобус в двенадцать тридцать. В автобусе Галина смотрела в окно и думала о том, что квартира, в которую она возвращается, за неделю могла измениться. Или не измениться. Может, всё стоит на тех же местах, и солонка-сова по-прежнему у стены, и его кружка в раковине. А может, там побывала другая женщина. Рита. Может, она сидела на том стуле, на котором Галина сидит каждое утро, и пила из той кружки, из которой пьёт Лёвка, когда приезжает.