Вымыла турку. Поставила чайник.
Вымыла турку. Поставила чайник. За стеной у соседей работал телевизор, и сквозь стену доносился неразборчивый смех. Галина стояла у окна и думала о том, что трещина на потолке всё ещё не зашпаклёвана. И что магнит в виде Эйфелевой башни нужно повесить обратно. А потом подумала: может, не нужно. Может, пусть так. Лёша позвонил на следующее утро. - Мам, ты ему звонила? - Звонила. - И? - И ничего. Поговорили. Пауза. - Ты злишься на меня? Она подумала. Долго, секунд пять. - Злюсь. Но не так, как вчера. Вчера я злилась на то, что ты молчал. Сегодня я злюсь на то, что тебе пришлось молчать. Это разные вещи. - Мам... - Приезжай в воскресенье. Я сварю борщ. - Хорошо. Она повесила трубку. Допила кофе. Вымыла чашку и поставила её в сушилку, рядом с другой, Лёшиной. На холодильнике, на том месте, где висела салфетка, остался след от магнита: маленький круг на белой эмали. Салфетку она положила в шкатулку, к выписке. Магнит сунула в ящик. На работе всё было как обычно. Цифры, отчёты, звонки. Коллега Марина Юрьевна принесла домашние пирожки с капустой и поставила тарелку на общий стол. Галина взяла один, откусила. Тесто было мягким, начинка тёплой, и от этого простого вкуса у неё защипало в носу. Она отвернулась к монитору и быстро моргнула. Никто не заметил. В воскресенье Лёша приехал к двенадцати. Привёз клубнику в пластиковом контейнере и бутылку лимонада, который она любила, с тархуном. Они сидели на кухне. Борщ стоял на плите, густой, тёмно-бордовый. Галина разливала его по тарелкам, и пар поднимался вверх, к потолку с трещиной. - Лёш. - Что? - Я хочу, чтобы ты перестал ездить ко мне из чувства вины. Он поднял голову от тарелки. - Я не из чувства вины. - Каждое воскресенье, двенадцать лет. Ты ни разу не пропустил. - Потому что хочу. Не потому что должен. - Правда? Он посмотрел на неё. Серые глаза, прямой взгляд. Тот самый, не отцовский. - Правда, мам. Она кивнула. Положила ему в тарелку сметану, целую ложку. Он любил много сметаны в борще, с детства. Это не менялось. - И ещё. Я хочу, чтобы между нами не было вещей, о которых мы не говорим. Больше никаких «он просил не рассказывать». Если ты знаешь что-то, что касается меня, ты мне говоришь. Договорились? - Договорились. - Обещаешь? - Мам, обещаю. Она помешала борщ в своей тарелке. Ложка звякнула о край, и звук был знакомым, домашним. - Ешь давай. Остынет. Он ел, а она смотрела на него и думала о том, что он всё-таки вырос. Не потому что ему тридцать, не потому что он работает и снимает жильё. А потому что он двенадцать лет нёс чужую тайну и не сломался. Согнулся, но выпрямился. Как та ложка, которую Роман когда-то погнул случайно, и она стала чуть кривой, но осталась рабочей. Ложку Галина так и не выбросила. Она лежала в ящике с приборами, четвёртая слева. Вечером, когда Лёша уехал, Галина открыла шкатулку. Выписка и салфетка лежали рядом, как два документа одной истории. Она посмотрела на них и закрыла шкатулку. Потом подошла к шкафу. Открыла верхнюю полку. За банками с вареньем стояла кружка с надписью «Лучший папа». Двенадцать лет. Она не выбросила её, но и не доставала. Галина взяла кружку. Протёрла полотенцем, потому что она была в пыли. Поставила в сушилку, рядом с двумя другими. Три кружки в сушилке. Её, Лёшина и эта. Она выключила свет на кухне и пошла в комнату. Легла. Потолок с трещиной. За стеной тишина, соседи уже спали. Она закрыла глаза и впервые за пять дней не стала считать, сколько времени пройдёт до того, как она заснёт. Просто заснула. Автор: Копилка премудростей