Рита резала пирог. Нож входил мягко, тесто крошилось.
Рита резала пирог. Нож входил мягко, тесто крошилось. - Лиз. - М? - Мне нужно знать, кто подарил тебе серьги. Тишина. Долгая, густая, как тесто на дрожжах. Лиза поставила кружку на стол. - Почему тебе это так важно? - Потому что у меня такие же. Лиза моргнула. Один раз, другой. Потом посмотрела на сестру, и что-то в её лице изменилось. Не выражение. Цвет. Она побледнела от скул вниз, к подбородку, как будто кровь отхлынула в одну секунду. - Как такие же? - Вот так. Гриша подарил мне на годовщину. Серебро, голубой топаз, продолговатые камни. И через две недели я вижу их на тебе. Рита говорила спокойно. Она репетировала этот разговор четыре дня. В душе, по дороге на работу, перед зеркалом в ванной. Каждое слово было выверено и выглажено, как бельё утюгом. Лиза молчала. Пальцы обхватили кружку, костяшки побелели. - Рит, ты что, думаешь... - Я не знаю, что думать. Поэтому спрашиваю. - Гриша? Рит, ты серьёзно? - Серьёзнее некуда. Лиза отодвинула кружку. Встала. Села обратно. Руки легли на стол ладонями вниз. - Мне их подарил Вадим. Тишина. - Какой Вадим? - Вадим с работы. Мы встречаемся три месяца. Я не говорила, потому что он женат. Был женат. Разводится. Рита смотрела на сестру. Лиза не отводила глаз. Это была не та улыбка, не тот жест с конфетами под подушкой. Это были красные пятна на шее и голос, который чуть дрожал на согласных. - Вадим, повторила Рита. - Да. Вадим Олегович. Он директор нашего салона. Ну, совладелец. - И он подарил тебе серьги. - На день рождения. Мой день рождения, Рит. Двадцать седьмого сентября. Помнишь? Рита помнила. Двадцать седьмого сентября она забыла поздравить Лизу, потому что в тот день у Лёшки была температура тридцать восемь и семь, и она бегала между аптекой и кухней до десяти вечера. - Помню. - Вот. Он подарил. Я не знала, что они такие же, как твои. Честное слово. Лиза потянулась к уху, сняла серьгу. Положила на стол. Камень блеснул под лампой. - Посмотри сама. Может, они другие. Может, не точно такие. Рита взяла серьгу. Повертела. Камень был чуть меньше, чем у неё. И застёжка другая: у Лизиной английский замок, у Ритиной гвоздик с силиконовой заглушкой. - Другая застёжка, сказала Рита. - Видишь. Рита положила серьгу на стол. Придвинула обратно к Лизе. Пирог остывал. По кухне плыл запах корицы, и за окном кто-то сигналил во дворе, длинно и настойчиво. Ночью она достала свои серьги из-под полотенец. Открыла коробочку. Камни лежали в бархатных гнёздах, голубые, прохладные. Другая застёжка. Другой размер камня. Другой магазин, может быть. Но одинаковый цвет. Одинаковая форма. И одинаковое ощущение: кто-то выбирал это специально, думая о женщине, которая будет носить. Гриша думал о ней. Вадим думал о Лизе. Два мужчины зашли в два магазина и выбрали похожие камни для двух разных женщин. Совпадение, которое не значит ничего. Кроме того, что голубой топаз красиво смотрится в серебре и стоит четыре тысячи рублей. Рита села на кровать. Серьга лежала на ладони, маленькая, лёгкая. Она думала о том, как легко оказалось поверить. Не в измену даже, а в то, что Гриша способен. Что он мог. Что девять лет, сын, борщи по средам, куртки и утренний кашель, всё это не защита. Ничто не защита, если внутри уже есть трещина. Вот что было страшно. Не серьги. Трещина. Она не доверяла ему. Не в этот конкретный момент, а вообще. Давно. Может, с тех пор, как он стал задерживаться на работе по четвергам. Или с тех пор, как перестал целовать её, уходя утром. Или ещё раньше, с того вечера, когда она рассказала про повышение, а он спросил: а зарплату прибавят? И всё. Ни «молодец», ни «рад за тебя». Только про деньги. Мелочи. Мелочи, которые копились, как известковый налёт на кране. Не видно, пока не начнёшь оттирать. Рита надела серьги. Посмотрела в зеркало на комоде. В полутьме камни не блестели, но она знала, что они голубые. Знала на ощупь. Утром она сказала Грише: - Нам надо поговорить.