— Муж не летал. Мы с ним ни разу не летали — всё поездами, всё поездами. Двадцать восем...
— Муж не летал. Мы с ним ни разу не летали — всё поездами, всё поездами. Двадцать восемь лет. Теперь одна езжу, а всё равно поездом. Привыкла, наверное. В купе стало тихо. Не неловко — просто тихо. Поезд стучал. Катя сверху перевернулась, полка чуть скрипнула. — Давно? — спросил Олег. — Три года. Он кивнул. Отвернулся к окну. Нина Павловна поставила сумку под полку. Достала плед — старый, клетчатый, стиранный сто раз. Расправила на коленях. — Ну вот, — сказала она себе под нос. — Устроилась. Ночью Нина Павловна не спала. Не из-за колена. Не из-за стука колёс. Просто лежала на нижней полке — Катиной, ставшей теперь своей — и смотрела в потолок. Там, сверху, слышалось ровное дыхание. Катя спала. Олег тоже — он давно затих, отвернувшись к стене. Виталий Сергеевич ещё час сидел с ноутбуком при маленьком свете, потом тоже лёг. А она лежала. В три ночи вагон дёрнулся на стыке. Где-то в конце коридора заплакал ребёнок — коротко, сонно, потом стих. Нина Павловна достала телефон. Посмотрела на экран. Дочкино последнее сообщение, недельной давности: мам, приедешь? Она ответила тогда сразу: еду. Больше дочка ничего не написала. Ни спасибо, ни во сколько, ни как добираться от вокзала. Нина Павловна купила билет сама, узнала автобус сама, предупредила соседку насчёт кошки сама. Она убрала телефон. — Не спите? — сказал Виталий Сергеевич из темноты. Она вздрогнула. — Я думала, вы спите. — Думал тоже. Помолчали. Поезд покачивался. За окном была ночь — не чёрная, а тёмно-синяя, с редкими огнями. — Вы сказали — дочь с матерью живёт, — сказала Нина Павловна. — Сказал. — Видитесь? Пауза. — Раз в месяц. Она приезжает на выходные. Я снял квартиру рядом со школой — специально, чтобы ей удобно было. — И как она? — Нормально. Растёт. Нина Павловна слышала, как он повернулся. — Вы зачем спрашиваете? — Не знаю, — сказала она честно. — Просто три ночи. Разговаривать не с кем. Виталий Сергеевич помолчал. — У меня с женой не из-за чего-то конкретного. Просто — устали. Жили рядом и устали. — Бывает. — Дочка не понимает. Она спрашивает: вы же не ругались? Я говорю: нет. Она говорит: тогда почему? — А вы что? — Молчу. Что я ей объясню — девять лет. Нина Павловна подумала. — Мы с мужем тоже не ругались. Почти. За двадцать восемь лет — серьёзно, по-настоящему — раза три, наверное. Зато молчали так, что стены трещали. — И как? — Да вот так. Пережили. — Она помолчала. — Я только сейчас понимаю, что надо было не молчать. Надо было орать. Тарелки бить. Выяснять. А мы всё — культурно, культурно. В итоге многое так и осталось невысказанным. — Жалеете? — О невысказанном — да. О нём самом — никогда. Виталий Сергеевич не ответил. Но и не отвернулся — она слышала, что он не отвернулся. Сверху вдруг раздался голос: — Вы вообще собираетесь спать? Катя. Не сонно — бодро, будто и не засыпала. — Извини, — сказала Нина Павловна. — Да я не про это. — Шуршание. — Я просто слушаю. Вы не мешаете. — Слушаешь? — удивился Виталий Сергеевич. — Ну а что. Интересно же. Олег кашлянул. Потом сказал в темноту: — Я тоже не сплю. Пауза. — Отлично, — сказала Нина Павловна. — Четыре человека в три ночи. — Пять, — сказал Олег. — Проводник только что мимо прошёл, я видел. Катя засмеялась — негромко, сверху. Виталий Сергеевич хмыкнул. Нина Павловна почувствовала, как что-то в купе изменилось — не стало теплее, нет. Просто стало как-то иначе. Как бывает, когда люди перестают притворяться, что каждый сам по себе. — У меня жена ушла, — сказал Олег. Вот так, без перехода. — Пока я в больнице лежал. Сказала — не могу смотреть. Нервы. Никто ничего не сказал. — Полгода провалялся. Сначала один — потом мать приехала, она из Самары. Еду везла, дура, как будто в больнице не кормят. Каждый раз с баулами. — Мать не дура, — сказала Нина Павловна. — Я знаю, — сказал Олег. — Я так — любя. — В Самару к ней едешь? — К ней. Нина Павловна подумала про свою дочку. Про то, что та не написала — во сколько. Не спросила, нужно ли встретить.