переулкам обратно на окраину, к той же самой обшарпанной гостинице у железнодорожного п...
переулкам обратно на окраину, к той же самой обшарпанной гостинице у железнодорожного переезда. Ему было плевать на Веру, плевать на скорые роды, на Димкину щедрость и на проклятие матери. Зверь вырвался на волю. Все в том же тридцать второмномере первобытные инстинкты снова ударили через край, выжигая остатки разума. Они брали друг друга жестоко, голодно, сгорая в этой накопленной за лето жажде. И в те самые минуты, когда они лежали на скрипучем матрасе — удовлетворенные, опустошенные и счастливые в своем общем грехе, — в сумочке Юли и в кармане куртки Олега непрерывно вибрировали телефоны. Дома у Веры начались схватки. Острая, режущая боль скрутила её посреди пустой комнаты, прямо возле приготовленной детской кроватки. Она судорожно хватала ртом воздух, нажимала на кнопки мобильного, слушая длинные, безответные гудки мужа. Олег не слышал звонков. Он лежал, закинув руку за голову, уставившись в серый потолок под грохот проходящего за окном товарного состава, полностью растворившись в Юле. Вера плакала от боли и страха, понимая, что помощи ждать неоткуда. Телефоны молчали. Измученная, теряющая силы, она вынуждена была сама, дрожащими пальцами набрать номер скорой помощи. Врачи приехали быстро, помогли ей спуститься по бетонным ступенькам и увезли рожать в городской роддом. В пустой квартире остался беспорядок от разбросанных на полу вещей. Олег привез Юлю к галерее уже в сумерках, проводил её коротким, тяжелым взглядом и медленно поехал в сторону своего района. Домой он вернулся только в десять часов вечера. В прихожей его встретила оглушительная, мертвая тишина. На кухонном столе стоял остывший чай, в углу белела пустая коляска, а на тумбочке лежал мобильный телефон Веры, который она в спешке забыла взять с собой. Олег замер посреди комнаты, и внутри него медленно, леденящим толчком осело понимание катастрофы. Вера была в роддоме. Его сын рождался прямо сейчас, пока он отмывал в душе шлейф чужого парфюма. Каменная маска окончательно сползла с его лица, оставляя его один на один с глухой виной. Схватив ключи от машины, он выскочил в подъезд, прыгнул за руль и на бешеной скорости понесся через весь ночной город к центральному роддому. В здание его, конечно, никто не пустил — часы посещений давно кончились, да и в родильное отделение посторонних не пускали. Олег остался караулить на улице. Он ходил под окнами огромного кирпичного здания всю ночь, меряя шагами сырой осенний тротуар и судорожно затягиваясь сигаретой одну за другой. Окна третьего этажа горели ровным, безжалостным люминесцентным светом. А там, за этими стеклами, Вера корчилась от тяжелых схваток, бледная, с искусанными до крови губами, в полном одиночестве проживая свои самые страшные и важные часы. Только в пять часов утра в одном из родильных залов распахнулась форточка. Маленький парень закричал сразу — громко, звонко, оповещая мир о своем появлении на свет. Вера, обессиленная, лежала на каталке, а врачи уже пеленали её первенца. Даже такой крошечный, завернутый в простое больничное одеяло, мальчик был точной, абсолютной копией Олега. Тот же разворот бровей, тот же упрямый подбородок, а сжатые в крохотные кулачки маленькие пальцы красноречиво говорили о том, что этот парень тоже со временем может стать сильным боксером. Уже в послеродовой палате, когда ей, наконец, вернули вещи и принесли стакан теплой воды, Вера попросила телефон и дрожащими руками набрала номер Олега. Он ответил мгновенно, словно держал трубку у самого уха. — Олег… ты стал папой. У нас сын, — тихо, со слезами облегчения прошептала она в мембрану. — Верочка! Родная моя! — в голосе Олега, раздавшемся на том конце провода, звенела такая искренняя, испуганная дрожь, что Вере стало тепло. — Я ведь всю ночь под твоими окнами ходил, места себе не находил. Мы с тобой разминулись буквально в несколько минут, я из аптеки примчался, а тебя уже скорая увезла. Прости меня, что не был рядом в эту минуту. Я люблю вас. Люблю сильнее всего на свете. — Я тоже тебя люблю, Олеж, — ответила измученная Ве