ВЕЛИКИЙ, НО НЕСЧАСТНЫЙ В ЛЮБВИ
ВЕЛИКИЙ, НО НЕСЧАСТНЫЙ В ЛЮБВИ (основан на реальных событиях) Часть 5 В памяти вновь огненным вихрем вспыхнул тот страшный день, когда он вбежал в покои матери, где уже скопилось огромное количество народу от бояр до челяди. Кто-то охал, кто-то причитал и тихо шмыгал носом, а некоторые и вовсе молились, готовясь к неизбежному. Наталья Кирилловна покоилась на многочисленных подушках. С лица царицы сбежала жизненная краска и теперь оно походило на восковую маску. – Матушка, – рвущимся голосом прошептал Петр, опускаясь на колени перед самым родным человеком. Царица с трудом приоткрыла глаза и также тихо молвила: – Петруша, мальчик мой... Она хотела вымолвить что-то еще, но сил уже не было. Собрав остатки теплившейся в ней жизни, Наталья Кирилловна с трудом приподняла руку и слабеющими пальцами потрепала густые черные, как вороново крыло, кудри сына. Петр машинально подался вперед, вбирая тепло материнских рук. В этот краткий миг он вновь ощутил себя маленьким мальчиком, который засыпал, прижавшись к матери и уткнувшись в нее носом. А нежные мамины руки всегда меж тем перебирали непослушные пряди кудрявых волос. Липкий страх охватил душу царя. Он вдруг осознал, что уходит его опора и заступница, мать, не побоявшаяся выйти с ним на крыльцо к разбушевавшемся стрельцам. Из сладкого омута воспоминаний царя выдернул хриплый, свистящий кашель. – Воздуху! –рявкнул Петр и сжал руку матери. Стоявшие около окна бояре потянулись, чтобы открыть его. Но стоило им коснуться ставней, как по покоям громом разнесся новый крик царя, заставивший всех вздрогнуть: – Лекаря! Быстро! Однако все застыли в каком-то странном оцепенении. Прошло еще несколько мучительно долгих секунд, Петр хрипло выдохнул: – Не надо лекаря, поздно. Дальше все было, будто в тумане. Мрачные лица бояр, фальшивые всхлипы, надрывный плач и ни одного искреннего слова или взгляда сочувствия. В церкви все стояли, потупив взор. Петру же больше всего на свете хотелось поскорее выйти из пропахшей ладаном церкви, вернуться в родной терем и мышкой забиться в самый дальний угол, чтобы только не было так больно и страшно. По возвращении домой Петр Алексеевич скрылся в самой дальней комнате. Там было до того жарко, что с царского чела тотчас градом начал стекать пот. «Да уж, постарались добры молодцы, печь на славу истопили» – машинально усмехнулся Петр, рукавом стирая пот со лба. «До чего ж душно-то здесь, ровно в келье монашеской! А может, так оно и лучше. Не все ли равно?» – безразлично подумал Петр, на которого вдруг напало странное оцепенение. Не сбрасывая верхней одежды, царь забрался на кровать и сам не заметил, как начал проваливаться в тяжелую, тревожную полудрему. В этот миг до слуха будто сквозь толщу воды донесся недовольный голос Евдокии: – Петруша, ты чего в сапогах да шубе на кровать залез?! Эти слова, а паче всего – тон, коим они были сказаны, словно каленым добела железом полоснули по сердцу. «В сапогах да шубе на кровать! Это все, что ее волнует, а у меня душа – в куски!» – Дуня, Дуняша, – несчастно выдохнул он, хватая жену за руку, как утопающий хватается за соломинку. До дрожи, до головокружения хотелось быть слабым, уткнуться в чьи-нибудь колени и разрыдаться по-бабьи, в голос, не сдерживая всю ту боль, что грызла нутро, как охотничий пес добычу. – Дуня, матушки больше нет! Нет, понимаешь?! – Просипел Петр, глядя на жену так, как малое дитя глядит на взрослого, способного дать защиту и тепло. В тот миг несгибаемый царь Петр Алексеевич как никогда нуждался в ласке, заботе и понимании. Евдокия, тихо фыркнув, брезгливо высвободила руку из дрожащих пальцев мужа. После этого смерила его уничижительным взглядом, надменно вскинула голову и произнесла: - Вытри слезы, Петруша! Нашел о чем кручиниться! Все мы уйдем из этого мира, а старая кар...княгиня довольно небо покоптила! Но мы-то ведь, Петрушка, покамест живы! Довольно сырость разводить! Чай мы цари теперь! Не престало нам слезы лить, Петруша!