Петр вздохнул и аккуратно, большим пальцем приподнял лицо девушки за подбородок, чтобы ...
Петр вздохнул и аккуратно, большим пальцем приподнял лицо девушки за подбородок, чтобы еще раз заглянуть в ее невероятные черные глаза. – А руки-то натруженные! Нешто Вы поднимали что-то тяжелее царского кубка? – выпалила девушка, кожей ощутив заметив мозоли на пальцах Петра. – Я... Да я... я этими руками корабли строил!– обиженно воскликнул царь, убрав руку. – Игрушковые? – уточнила девушка, невинно хлопая ресницами. Эта милая оговорка рассмешила Петра до слез, заставив забыть об уязвленном самолюбии. – Скажешь тоже «игрушковые» – фыркнул он, утирая слезы. – Неужели настоящие? Которые по морю плавают, да?! – восторженно воскликнула Марта, сверкая глазами. – Самые настоящие! – подтвердил Петр, горделиво выпятив грудь – Я корабельному делу аж в самòй Голландии учился! Марта вдруг прижалась к бедру Петра, склонив голову на царскую грудь. Петр обнял девушку, крепче прижимая к себе и пальцами ощутил мелкую дрожь, сотрясавшую ее тело. – Я же сказал, что не обижу, – шепнул, опаляя ухо Марты горячим дыханием. Марта вдруг устыдилась своего внезапного порыва и хотела было отстраниться, но царь не дал, положив руку ей на голову. – Стучит, – вдруг улыбнулась Марта, слушая биение сердца Петра. – размеренно так. Спокойно. И мне с тобой отчего-то спокойно. Петр улыбнулся, заметив что девушка перешла на «ты» и медленно провел ладонью по ее густым волосам. Так они сидели несколько долгих минут, наполненных чем-то большим, нежели просто близость тел, и куда более хрупким. – Позволь теперь мне почувствовать биение твоего сердца, – вдруг сказал Петр. Марта так и не поняла, приказ это был или просьба, но кивнула в знак согласия. Она ожидала, что Петр тоже приникнет к сердцу ухом, а потому едва не вздрогнула, когда могучая ладонь легла ей на грудь. – Стучит, – с улыбкой повторил Петр ее же фразу, ощущая пульсацию под пальцами. – а для кого стучит? – Для тебя, – чуть слышно выдохнула Марта, потянувшись к его губам, чтобы сорвать с них поцелуй. Дальнейшие события этой ночи для обоих прошли, словно в сладком, дурманящем тумане, полном чувств, касаний и безбрежной нежности. Проснувшись рано утром, Петр осторожно поцеловал спящую рядом Марту в плечо, оделся, оставил на столе мешочек золотых и крадучись вышел из комнаты. Впервые он ушел из дома друга, не попрощавшись. Все мысли были лишь об этой удивительной, ни на кого не похожей девушке с весенним именем Марта. Почему-то она с первого взгляда казалась ему не просто знакомой, а родной. Размышляя над этим, Петр смотрел из окна кареты на серые облака, поливавшие землю холодным, промозглым дождем. Внезапно сердце сладко сжалось, а смутная догадка превратилась в уверенность: Марта и есть та самая «блаженная кочевница» из давнего полузабытого видения. Даром, что одета привычно и традиционно, а сердце все ж ее узнало. – Значит, сон тот бредовый все ж вещим был, – неверяще прошептал Петр, чувствуя, как сердце замирает в сладостной истоме – Судьба все же и впрямь свела нас. Даром что в видении моем волосы у Мартушки были чуть светлее, да только все равно она это! Нет, нет, неспроста сие! Петр сверкнул глазами, ударив ладонью по колену: – Костьми лягу, а эту удивительную девушку у Алексашки заберу! Моей будет! Моей и ничьей более! В покоях сестры Петра I Натальи Алексеевны было на удивление тихо. Девушка склонилась над листком бумаги и замерла, пытаясь ухватить музу за хвост. Но пьесы от чего-то не писались. Тревога за брата вытеснила все прочие мысли и душевные порывы царевны. «Ох, Петруша, Петруша, буйная твоя головушка! Лишь бы ты куда не вляпался по горячности своей! А то ведь нет рядом женской руки, которая бы мягко берегла тебя от беды. И чего тебе с Дуняшкой не жилось или с той же Анхен Монс, про которую ты мне все уши прожужжал?» – думала она, кусая кончик гусиного пера. Задумчивость плавно перетекла в состояние тревожной полудремы. Наталья склонилась к столу, ощущая, как глаза немилосердно слипаются, и вдруг ушей коснулся громоподобный вопль: