ВЕЛИКИЙ, НО НЕСЧАСТНЫЙ В ЛЮБВИ
ВЕЛИКИЙ, НО НЕСЧАСТНЫЙ В ЛЮБВИ (основан на реальных событиях) Часть 11 С наступлением ночи Марта взяла свечу и направилась в покои царя. Стоило ей зайти в покои Петра, как тот замер, будто громом пораженный. В неровном свете свечного пламени девушка казалась еще красивее и загадочнее, чем днем. – Как величать тебя, краса ненаглядная? – спросил Петр, вплотную приблизившись к девушке. – Имя моё Марта, – с чудовищным акцентом, явно волнуясь, выпалила она, согнувшись в глубоком поклоне. – А меня Петром зовут, – шало, по-мальчишески улыбнувшись, ответил он. – Мне это исфестно, сфетлость, – ответила девушка, густо покраснев. «Очевидно, сама поняла, какую глупость сморозила, а слово «царь» забыла. «Сфетлость»... эк переволновалась-то, краса ненашинская» – хмыкнул про себя царь и вдруг обратил внимание, как крепко, до побелевших костяшек дрожащих пальцев, Марта держит свечу. – Да поставь ты эту свечку несчастную, авось не убежит! – развеселился Петр Алексеевич. Экономка Меншикова вздрогнула от громоподобного голоса царя и чуть было не выронила свечу, но Петр вовремя успел крепко сжать ее дрожащие руки. – Чего дрожишь-то, будто перепуганный заяц? – усмехнувшись, спросил государь, и приобнял Марту одной рукой за талию. – Да не трясись ты! Не кусаюсь я и хорошеньких девиц не ем! Марта ойкнула и поставила многострадальную свечку на старый сундук подле кровати. Царь меж тем сел на кровать, стянул сапоги и улыбнулся застывшей в нерешительности экономке: – Падай рядом, погутарим! «И мог бы выражаться с ней высоким штилем, да только чего ради? Смутить ее еще больше, чтоб не только «сфетлостью» стать, но и еще кем-нибудь? Да и к чему весь этот цирлих-манирлих разводить? Чай не на приеме и не на балу» – подумал Петр. Марта, давно смирившаяся с ситуацией, покорно уселась рядом с ним на огромной постели и вдруг отшатнулась, ощутив исходивший от Петра запах табака. – Царр слишком много курить, – поморщилась она в ответ на удивленный взгляд – Деффицы такого не люппят! «Царр – уже хорошо. Но ох уж этот акцент иноземный! А ведь при Алексашке такого не было! Волнуется дева, ой как волнуется!» – подумал Петр, а вслух с мягкой улыбкой сказал: – Успокойся, я не сделаю тебе ничего дурного. Просто поговорим. Скажи-ка, чего это ты вдруг так отпрянула и почему сказала, что я много курю? Марта несколько долгих секунд смотрела на губы правителя, потом сделала судорожный вдох и выпалила на выдохе почти без акцента: – По нраву мне пришлись Ваши уста! – Но...? – поторопил ее заинтригованный донельзя Петр. – Как представлю, что эти уста, насквозь протабаченные, будут меня целовать, аж дурно становится! Не ожидавший такого ответа Петр Алексеевич заливисто рассмеялся. «Протабаченные! Слово-то какое подобрала! Вроде и не по-нашему, а понятно все! Вот же бесовка черноокая!» – подумал он, шутливо погрозив Марте пальцем. Отсмеявшись, он взглянул в черные, будто два редких опала из царской сокровищницы, глаза. Сердце тотчас забилось о ребра, будто вспугнутая пташка о прутья клетки. Где-то в глубине царской души вспыхнуло болезненно-сладкое желание навечно остановить эту ночь, чтобы Марта всегда была рядом. Одновременно простая и загадочная, непозволительно близкая – протяни руку и дотронешься – и пахнущая весной и яблочным пирогом, она будоражила такие струны его души, о которых он и сам никогда не подозревал. От запаха яблочно-пироговой весны кружилась голова. Молодому царю хотелось впитать в себя этот дивный аромат, чтобы навек запомнить его, сделать частью себя самого, но Петр боялся даже коснуться руки Марты, и лишь не сводил с девушки восторженного взора. – Дерзкая ты, – вдруг произнес он. Марта потупила взор.