Маска сдалась: как Лиза разрешила себе улыбаться.
Маска сдалась: как Лиза разрешила себе улыбаться. Сказка не виновата, если после ее прочтения мнение хмурых людей перестанет быть для вас руководством к действию. Жила-была в одном городе девушка по имени Лиза, у которой лицо было точь-в-точь как гладкое стекло на тихой воде. Ни морщинки лишней, ни эмоции через край. Ходит она по улицам — взгляд задумчивый, нежные губы сомкнуты в тонкую, почти невидимую нить. Словно несёт она на плечиках не маленький дамский рюкзачок, а хрустальную вазу с самой чистой родниковой водой: шаг вправо, шаг влево — расплескаешь. А всё оттого, что впитала Лиза с самого детства негласные законы их семьи и города: — Не смейся громко, это неприлично. — Радость свою напоказ не выставляй, сглазят. — Достоинство храни, будь сдержаннее. — Хорошие девочки так себя не ведут. — Перестань хихикать, ты же уже большая. — Много будешь радоваться — потом много плакать придётся. — Эмоции нужно держать при себе, мы же интеллигентные люди. — Убери с лица эту блаженную улыбку. — Что о тебе подумают соседи? И стала Лиза мастером этого искусства — носить внутри себя целое солнце, но наружу выпускать лишь тонкий лучик полуулыбки, загадочной и прохладной, как осенний туман. Но однажды попала ей в руки старая фотография из бабушкиного сундука. Смотрела с неё молодая ещё прабабушка Агафья — рот до ушей, глаза сощурились в счастливые щёлочки, вокруг них целая россыпь смешных «гусиных лапок», а в руках — огромный подсолнух. И столько в этом чёрно-белом лице было громкого, безоглядного счастья, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из фото рамки и затопит всю комнату светом. Задело это Елизавету за живое. Подошла она вечером к большому зеркалу в прихожей, посмотрела на своё привычное отражение и решила попробовать. Просто взять и растянуть уголки губ так широко, как только получится, чтобы даже зубы были видны. Вдохнула поглубже и... расплылась широченной, до ушей, улыбкой. Ой, что тут началось! Лицевые мышцы, привыкшие годами держать оборону, взбунтовались. Они заныли, затрещали, словно старые ставни, которые сто лет не открывали. — Ты чего это? — прошипело отражение. — Выглядишь глупо. Верни всё обратно. Лиза замерла. Мышцы дрожали от напряжения, лицо стало похожим на маску чужого человека. Казалось, отпусти она эту улыбку — и кожа так и останется натянутой, навсегда чужой. Вот он, тот самый внутренний контролёр, который командует: «Не балуйся». И поняла тогда Лиза, что её вежливая сдержанность — это просто многолетняя привычка втягивать голову в панцирь. Радость для неё превратилась в редкий деликатес, который подают на стол золотыми щипчиками раз в год по большим праздникам. «А ну вас всех», — подумала Лиза, показала язык своему отражению и нарочно сделала улыбку ещё шире. Скрипнуло что-то внутри, дрогнуло… и вдруг расслабилось. Плечи сами собой опустились, спина выпрямилась. Тело откликнулось первым, поверив раньше разума. Из зеркала смотрела уже не та правильная девочка, а кто-то очень живой, настоящий, с чуть лукавыми и абсолютно счастливыми глазами. С того дня Лиза начала заново учиться улыбаться. Это была её маленькая тайная игра. Подарить самую широкую, солнечную улыбку хмурому соседу в лифте. Сначала он пугается, потом его суровые брови ползут вверх, и вот он уже беззвучно смеётся в ответ. Улыбнуться своему отражению в тёмной витрине магазина. Пусть случайный прохожий решит, что ты сошла с ума от любви к себе — какая разница? Рассмеяться вслух над забавным щенком, запутавшимся в собственных лапах, прямо посреди бульвара. Не элегантно фыркнуть, а рассмеяться — звонко и открыто. Сначала это требовало усилия. Улыбка казалась немного деревянной, искусственной. Но тело быстро вспоминало язык радости. Напряжение таяло, как первый весенний лёд, где-то в солнечном сплетении становилось теплее и светлее, и даже морщинки в уголках глаз больше не казались врагами — они были просто лучиками, протянувшимися от самого сердца. Продолжение следует...