презренны и что им можно спокойно бросить вызов. Самое плохое, что и ему предначертано ...
презренны и что им можно спокойно бросить вызов. Самое плохое, что и ему предначертано стать таким же. Родители уготовили ему печальное будущее. К его великому удивлению и к его же пользе я снял его с брусьев и швырнул с девятиметровой высоты. Нет, я так не поступил. Я просто отвел дочку в другое место. Но для него было бы лучше, если бы я это сделал. Представьте себе малыша, раз за разом бьющего свою маму по лицу. Зачем ему это делать? Глупый вопрос, непростительно наивный. Ответ очевиден — чтобы чувствовать превосходство над матерью, чтобы посмотреть, сойдет ли ему это с рук. В насилии, в конце концов, нет ничего загадочного. Мир — вот что загадочно. Насилие существует по умолчанию, все просто. А вот мир — это сложно: ему нужно учиться, его нужно прививать, его надо заслужить. (Человек часто задает простые вопросы о физиологии. Почему люди принимают наркотики? Тут тоже нет никакой тайны. Удивительно, почему они не принимают их постоянно. Почему люди страдают от тревожности? И опять никакой загадки. Как люди вообще могут быть спокойны? Вот что удивляет. Мы хрупки, мы смертны. Миллион ситуаций может выйти из-под контроля по миллиону разных причин. Мы должны с ног до головы трепетать от ужаса каждую секунду. Но мы так не делаем. То же самое можно сказать про депрессию, лень и преступность.) Если я могу ранить и превзойти вас физически, значит, я могу делать ровно что хочу, когда хочу, даже когда вы рядом. Я могу мучить вас, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я могу отобрать все ваше внимание и властвовать над вами. Я могу украсть вашу игрушку. Во-первых, дети бьют, потому что агрессия врожденная, хотя у одних она проявляется сильнее, а у других слабее, а во-вторых, агрессия упрощает желание. Глупо было бы предполагать, что такому поведению надо учиться. Змее не нужно учиться нападать. Это в природе животного. Статистически двухлетние дети — самые жестокие люди. Они пинаются, бьют, кусаются, крадут чужую собственность. Они поступают так, чтобы исследовать, выражать свое возмущение и разочарование, удовлетворять свои импульсивные желания. Что еще важнее в нашем случае, они делают это, чтобы найти истинные границы допустимого поведения. Как еще им разгадать, что приемлемо, а что нет? Дети — как слепые, которые ищут стену. Они должны продвигаться вперед и нащупывать дорогу, чтобы понять, где находятся настоящие границы, а они редко оказываются там, где должны быть. Последовательное исправление таких действий обозначает для ребенка границы приемлемой агрессии. Отсутствие исправления просто повышает любопытство; ребенок будет бить, кусать и толкать, если он агрессивен и склонен властвовать, пока что-то не обозначит для него границу. Как сильно я могу бить мамочку? Пока она не возразит. Учитывая это, исправлять чем раньше, тем лучше — если, конечно, желаемый конечный результат для родителя заключается не в том, чтобы быть побитым. Исправление также помогает ребенку понять, что бить других — субоптимальная социальная стратегия. Без исправления ни один ребенок не пройдет трудный процесс организации и регуляции своих импульсов так, чтобы эти импульсы могли без конфликта сосуществовать и в душе ребенка, и в широком социальном мире. Организовать разум — дело совсем не простое. Мой сын был особенно своенравным в том возрасте, когда начинал ходить. Когда моя дочка была маленькой, я мог парализовать ее с помощью злобного взгляда. На сына это не производило ни малейшего эффекта. Когда ему было девять месяцев, он всякий раз за столом ставил в тупик мою жену, а она не из тех, кто легко сдается. Он боролся с ней за контроль над ложкой. «Ладно!» — думали мы. Нам все равно не хотелось кормить его ни минутой дольше, чем требовалось. Но маленький бузотер соглашался только на три-четыре ложки, а потом принимался играть. Он размазывал еду по миске. Он прилепил кусочки еды к верхушке своего стула и смотрел, как они падали на пол. Ладно, он изучал мир. Но при этом он ел недостаточно, а когда он ел недостаточно, то и спал недостаточно. И