– Ты что, совсем уже? Мало мне проблем, так ещё ты на мою голову свалился! – Инна стоял...
– Ты что, совсем уже? Мало мне проблем, так ещё ты на мою голову свалился! – Инна стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на мокрый комок шерсти, который жался к ржавой калитке и глядел на неё снизу вверх круглыми, как пуговицы от старого пальто, глазами. Щенок не скулил. Не тявкал. Просто сидел и смотрел – с таким выражением, будто заранее знал, что его сейчас прогонят, и уже был к этому готов. Только хвост чуть-чуть подрагивал – то ли от холода, то ли от последней, ещё не убитой надежды. Утро было серое, октябрьское. Над посёлком Каменка висели тучи – низкие, набрякшие, будто кто-то развесил над домами мокрое бельё и забыл снять. С ночи моросил дождь, и земля раскисла до состояния жидкого шоколада – только без всякой сладости. Инна вышла во двор в шесть утра – покормить кур. Куры у неё были нервные, крикливые, и, если задержать завтрак хоть на полчаса, поднимали такой ор, что соседка баба Зина начинала стучать по забору палкой и кричать: «Иннка, уйми своих кукарекалок!» Вот она и вышла – в резиновых сапогах на босу ногу, в старой куртке мужниной, которая была ей до колен, с ведром в руке. И нос к носу столкнулась с этим существом. Щенок был маленький, грязный и мокрый. Непонятной породы – если порода вообще имелась. Уши висели тряпочками, лапы толстые, несуразные, как у табуретки, которую мастерил нетрезвый столяр. Цвет – бурый, с рыжими подпалинами, будто его макнули в грязь, а потом слегка ополоснули в луже. – Нет, – твёрдо сказала Инна. – Даже не думай. Я одна живу. Мне себя кормить не на что. Она развернулась и пошла к курятнику. Пока рассыпала зерно, пока меняла воду, пока выгребала из-под насестов – щенок сидел у калитки и ждал. Не лез, не бежал следом. Просто сидел. Инна вернулась с пустым ведром, посмотрела на него и вздохнула. Тяжело, как будто на плечи ей положили ещё один мешок – а она и без того несла три. – Ладно. Пойдём.