📌В психоаналитической работе мы редко говорим об отце просто как о человеке, который б...
📌В психоаналитической работе мы редко говорим об отце просто как о человеке, который был (или не был) рядом. Чаще мы имеем дело с тремя разными, но переплетенными фигурами. Особенно остро это видно в историях приемных детей или тех, кто рос в отсутствие отца. Когда реального родителя нет слишком долго, психика ребенка запускает аварийный механизм — создает «воображаемого отца». Это не просто мечты о сильном и красивом папе. Это грандиозная, почти героическая конструкция, призванная закрыть дыру и спасти от тревоги. Психика достраивает опору, которой лишена. Но есть уровень глубже. Есть ещё представление об отце символическом. Чтобы понять это, достаточно вспомнить иконографию: есть земной Иосиф, а есть Бог-Отец. Здесь физическое присутствие мужчины отходит на второй план по сравнению со Словом матери. Как она ссылается на отца? Каким она транслирует Закон? Если мать говорит об отце с презрением или обесценивает его, символическая функция разрушается, даже если мужчина физически сидит за ужином каждый вечер. В этом, кстати, слабость чисто лаканианского подхода. Мы не можем сбрасывать со счетов живую, травмированную часть. Реальный отец — это носитель личной истории, со своими проекциями и эдипальными травмами. Его бессознательное неизбежно вступает в диалог с бессознательным ребенка, и именно в этих повседневных «шероховатостях» складывается будущая способность ребенка любить. Отцовская функция во времени ставит точку. Она сепарирует, предъявляет границы и замыкает диаду «мать-дитя». Но вот парадокс: то, каким отцом станет мужчина, решается в его собственном детстве. Желание иметь ребенка (или страх этого) уходит корнями в его Эдип — в то, как он сам справился с желанием к матери и в какой образ отца превратились его детские впечатления. И здесь мы подходим к самому хрупкому моменту — встрече двух имаго. Получится ли у мужчины занять свое место «папы» в новой семье, во многом зависит от того, какой образ отца уже живет в бессознательном матери его ребенка. Ее внутреннее отцовское имаго может либо вложить в него разрешение на отцовство, либо с садистским упорством вытеснять его, проецируя на младенца собственные непрожитые ожидания. Получается треугольник, где третий угол — это всегда фантом, воспоминание или травма. Стоит ли удивляться, что быть отцом в реальности так трудно? Это всегда битва с призраками. по материалам статьи Эрве Бенаму "Отцовская функция и развитие ребёнка"