Операция «цукини-невидимка», или анатомия дачного альтруизма
Операция «цукини-невидимка», или анатомия дачного альтруизма Август на даче № 42 выдался тяжелым. Не из-за погоды, а из-за Ивана Петровича и его супруги Валентины Семеновны. Их теплицы произвели на свет такое количество кабачков, что овощи начали проявлять признаки разумной жизни: они самостоятельно скатывались с крыльца, пытались эмигрировать через забор к соседям и один раз чуть не удушили во сне хозяйского кота Барсика, решив прикинуться подушкой. — Валя, — хрипел Иван Петрович, пытаясь закрыть калитку, которую снаружи подпирал особо крупный экземпляр сорта «Зимний деликатес». — Мы тонем. Если так пойдет дальше, к сентябрю нас погребет под тоннами клетчатки, и спасатели найдут весной два идеально мумифицированных тела в обнимку с цукини. В этот момент над забором показалась голова Николая Васильевича. Сосед выглядел подозрительно счастливым. — Иваныч! Семеновна! А я к вам по делу! У меня жена новую диету затеяла, говорит, без овощей никак. Выручайте! Сердце Ивана Петровича пропустило удар от радости. Спасение! Избавление! Он уже открыл рот, чтобы крикнуть: «Забирай всё, Коля, только самовывозом и прямо сейчас!», но краем глаза уловил движение. Валентина Семеновна, женщина суровая и прошедшая закалку девяностыми, сделала мужу страшные глаза и незаметно показала кулак. «Отдавать нельзя, — читалось в ее взгляде. — Отдадим свои — признаем поражение. Пусть сами растут». — Ох, Николай Васильевич, — сладким голосом пропела Валентина Семеновна, выходя на веранду. — Какая жалость! Буквально полчаса назад последнюю корзинку снохе в город отвезли. Сами плачем, сидим натощак, жуем листик салата. Огород пуст, как холодильник холостяка. Николай Васильевич растерянно моргнул: — Да? А это что за зеленая гора у сарая шевелится? — Это... декоративная инсталляция! — выпалил Иван Петрович. — Современное искусство. Называется «Тоска городского жителя по природе». Очень дорогое, между прочим. Руками не трогать! Сосед приуныл, но сдаваться не собирался. Тактика боя изменилась мгновенно. — Понял-понял, — протянул он. — Ну тогда я вам своих принесу. Мои-то поменьше будут, зато нежные. Вчера пять ведер собрал, спина трещит. Началась великая Кабачковая Эпопея. Следующие две недели поселок напоминал театр теней. Утром Иван Петрович просыпался от странного шуршания. Выглядывал в окно — а там Николай Васильевич, озираясь, как шпион, перебрасывал через забор сетку-авоську, доверху набитую плодами. — На, Иваныч, витамины! Для хорошего человека не жалко! — шептал он и растворялся в утреннем тумане. Валентина Семеновна хватала авоську, пока муж не видел, и бежала к другому забору — участку бабы Зины. — Зинаида Марковна, деточка моя, совсем замоталась! Испеки оладушек, тут свеженькое, только утром сорвала! — и просовывала пакет сквозь штакетник. Баба Зина, которая разводила исключительно бархатцы и считала любой овощ личным оскорблением, смотрела на дары с ужасом. Но воспитание старой школы не позволяло отказаться. Она вздыхала, брала кабачки и вечером отправляла их с внуком обратно Ивану Петровичу со словами: «Вот, гостинцев вашему дедушке передала, он нам мед давал». Кабачки ходили по кругу. Скорость оборота продукта превышала скорость звука. Тот самый гигантский «Зимний деликатес» Ивана Петровича побывал в собственности всех восьми участков улицы. Его прятали в багажники машин, передавали вместе с рассадой, дарили на день рождения (упаковав в красивую фольгу) и даже использовали как спортивный снаряд для метания на корпоративе местного СНТ. Апогеем стал вечер пятницы. Уставшие, но довольные дачники собрались у мангала Николая Васильевича. — Хорошо-то как, — вздохнул хозяин, переворачивая шампуры. — Тихо, спокойно. Главное — урожай удался. Правда, мне кажется, мои кабачки в этом году какие-то квелые выросли. Мелкие все. Иван Петрович поперхнулся компотом. Валентина Семеновна побагровела.