Соседи думали, что она ведьма, а она просто боялась стучать в чужие двери.
Соседи думали, что она ведьма, а она просто боялась стучать в чужие двери. ...... Когда баба Зина купила старую избу на нашей улице, деревня замерла в ожидании. Старушка приехала на одной «Газели» с тремя узлами, молча отдала деньги, молча приняла ключи и так же молча закрыла за собой калитку. Первые две недели о ней напоминал только сизый дым из трубы, а редкие попытки соседей наладить контакт по всем правилам деревенского этикета — банка парного молока от тёти Вали или новый черенок для лопаты от деда Михалыча — натыкались на глухую стену молчания. К осени по деревне пополз слух, что баба Зина — ведьма. Уж больно странно она себя вела: днём носа на улицу не кажет, а как стемнеет — сидит у окна, и тень от её абажура на занавеске дергается, будто она там не чай пьет, а зелья варит. Мужики, проходя мимо её забора, невольно ускоряли шаг, а вечерами на лавочках только и разговоров было, что о «нелюдимой городской». Никто не мог понять, почему она живет в такой изоляции, и эта неизвестность пугала сильнее любых странностей. Конец пересудам положил ноябрьский ливень. Небо в тот вечер рухнуло на землю, превратив единственную дорогу в глиняное месиво. Я возвращался с работы на старом «уазике», когда увидел в свете фар её калитку. Она была распахнута, а сама баба Зина, маленькая, сгорбленная, в насквозь промокшем платке, пыталась вытащить из грязи тяжелую дубовую створку. Вода уже заливала её галоши, но она падала, поднималась и снова тянула тяжелое дерево, не издавая ни звука. Я выскочил из машины, и мы вдвоем, упираясь сапогами в грязь, кое-как водрузили створку на место. Когда я позвал её погреться и выпить чаю, она впервые подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни ведьминского огня. Только глухая, застарелая растерянность и тихий страх помешать: «Я не помешаю? У вас своих дел полно, семья, дети». В ту секунду стало стыдно за всё деревенское гостеприимство, оставленное на пороге, за которое не нужно было даже говорить спасибо. Мы сидели на моей кухне, и моя жена Наташа, увидев нас, молча поставила на стол самовар, достала из подпола банку малинового варенья и свежий хлеб. Баба Зина пила чай мелкими глотками, грела о чашку озябшие пальцы и всё ждала, когда ей укажут на дверь... Оказалось, никакая она не ведьма. Муж Зинаиды Петровны был лесником, они сорок лет прожили в тайге, где ближайшая изба была в десяти километрах. Она просто забыла, как это — стучать в чужие двери, и ей казалось, что любой её шаг в чужой двор — это воровство чужого времени и покоя. Теперь её кривая яблоня под окном — главный ориентир для нашей детворы, а сама баба Зина выставила под ветки старое кресло, чтобы слушать детский смех, от которого, как говорит Наташа, у Петровны разглаживаются морщины. Недавно я чинил ей крыльцо и заметил на подоконнике изнутри, между горшком с её любимым замиокулькасом и старым радиоприемником, нашу семейную фотографию. Старая, нелюдимая ведьма просто очень боялась, что её стук в дверь останется без ответа. Но в деревне, если долго и тихо стучать, кто-нибудь обязательно откроет. Главное — чтобы было кому открыть изнутри.